К тому же, я подумала, что будет логично, если люди, похоронившие меня заживо, окажутся лишены возможности узнать мою историю. Я не собиралась так запросто их прощать.
― Я не могу об этом говорить, ― ответила я.
Мой голос дрогнул. Уверена, они подумали, что это из-за травмы, но меня просто распирало от злости.
Мама понимающе кивнула головой, а отец так и не сказал мне ни слова. Он любил меня по-своему. Просто не был хорош в проявлении чувств.
― Мне нужно привести себя в порядок, ― произнесла я.
После нескольких часов прибывания в грязи, я ощущала себя все менее и менее привлекательной.
― Ты можешь воспользоваться ванной в комнате для гостей и надеть кое-что из моей одежды. А я пока приготовлю тебе что-нибудь поесть, ― сказала мама.
Я бы хотела забрать свою одежду из «Мерседеса», но мне не нужны были лишние улики, которые могли бы помочь найти моего похитителя. И это было противоестественно. Я должна была хотеть, чтобы его упекли навсегда за то, что он со мной сделал. Но мысль о нем, запертом в какой-то клетке, скручивала мои внутренности.
Я остановилась у шкафа и достала футболку и джинсы своего размера, которые носила мама, когда была на 6 размеров меньше. Как и большинство женщин, она хранила старую одежду в надежде, что когда-нибудь снова сможет влезть в узкие джинсы.
Комната для гостей когда-то была моей спальней. Я задалась вопросом, сколько потребовалось времени после моего исчезновения, чтобы начать стирать меня из их жизней? Собрать вещи и сделать в комнате ремонт.
Последний раз я была в ней чуть больше года назад. В то время она все еще была нетронутой со времен моего детства, словно мои родители надеялись, что однажды я вернусь назад, и она опять мне понадобится.
В ней находились куклы Барби и другие игрушки, а еще лаки для ногтей и плакаты рок-звезд того времени, мебель, которую я использовала с самого детства и до подросткового возраста. Эта комната была для меня своеобразным храмом, к которому я была привязана, даже после того, как вылетела из родительского гнезда и поступила в колледж, а после него отправилась во взрослую жизнь.
Теперь все это исчезло. Я задалась вопросом, устроили ли они большую гаражную распродажу, или все это хранилось где-то на складе или на чердаке, подальше от глаз. Сейчас комната больше напоминала номер загородного мини-отеля в стиле «Кровать и завтрак». Белая плетеная мебель и мягкий бледно-лавандовый ковер.
На постели лежало тонкое белое вязаное покрывало с каемкой по краю бледно-лилового оттенка. На тумбочке стояли старинная лампа и старомодный будильник. Не было ни одной вещи, которая доказывала бы, что я когда-то тут жила, словно мои родители пытались скрыть какое-то преступление.
Я разулась у двери, чтобы не наследить в комнате. Даже в ванной мне продолжало казаться, что я тут гостья. Как и в комнате, здесь было тепло и уютно, но все выглядело так, будто сошло со страниц журнала по интерьеру, а не так, будто кто-то мог здесь действительно жить. Если я не смогу найти друга, у которого можно будет остаться, пока я не верну свои вещи и не выясню, что делать дальше, то застряну здесь в этой теплой стерильности.
В ванной не было никаких следов моего детства. Сейчас это был зеленый уголок с множеством комнатных растений и обоями с плющом, который будто случайно расползся по стенам. Линолеум убрали, и его заменила кафельная плитка. Занавеска в душе была прозрачной.
После первого раза, когда Хозяин побрил меня, он написал, что любая растительность на теле отправит меня обратно в плохую комнату. Обещание трех недель изоляции нависало надо мной так же угрожающе, как приговор о смертной казни.
Однажды ночью он обнаружил на мне пропущенный клочок волос. Мужчина почти отвел меня в камеру, но я умоляла его взглянуть на видеозапись, которая доказывала то, что я ему подчинялась. Должно быть, он сделал это, потому что, когда мой похититель вернулся, то кивнул, подтвердив, что все в порядке.
Стоя сейчас в душе, с водой, льющейся на меня, я могла почувствовать волосы. Было бы нормально, даже ожидалось, что я оставлю их в покое и позволю им расти, как какое-то тайное и скрытое доказательство моей свободы, но я не могла этого сделать. Вместо этого, я схватила бритву и побрилась, зная, что никогда не позволю, чтобы волосы выросли снова, даже если никто никогда не узнает об этом, или почему я это делала.