В каждой сводке он искал имена тех, кого ещё не было в предыдущих. И среди них — Лэйра.
Но Лэйр выжил.
Он прошёл весь путь до самого взятия Солнечного Колодца. Он помогал с эвакуацией, налаженной незадолго до того, как Плеть подошла к столице. Видел, как умирали его друзья и учителя у стен города, который никто не был способен спасти, как он не был способен спасти их. Видел, как падали и снова вставали те, кто защищал Леса Вечной Песни, и продолжали свой путь с войском Плети. Видел рыцарей смерти, от одного взгляда которых кровь стыла в жилах. Видел, как под натиском Плети пало всё, что было ему дорого, и был среди первых, кто осознал всю безнадёжность своей борьбы. И всё-таки вместе с другими такими же отчаявшимися дрался за каждый шаг, отделявший Плеть от Колодца, и отступил только когда командир, оставшийся с несколькими добровольцами, прокричал:
— Уходите, это приказ! Всё кончено! Выживите! Это тоже приказ! Жить!
И Лэйр выжил, не потому что хотел, а потому что рядом с ним были те, кому он мог помочь выжить и кто погиб бы без его помощи. Командир прикрыл их отход, а Лэйр довёз всех раненых до госпиталя живыми. Потому что это был приказ.
Они с Тейрисом встретились, когда всё уже было кончено — Луносвет и Солнечный Колодец пали, а принц Артас покинул эти земли, оставив часть своего мёртвого войска опустошать их дальше. Тейрис шёл по лагерю после смены, едва живой, думая только о том, как бы хоть немного поспать, и увидел Лэйра. Он стоял в грязных и помятых доспехах, сняв шлем, со спутанными волосами и размазанной по щеке кровью, и молча смотрел на него. Тейрис сделал пару неуверенных шагов ему навстречу, а потом побежал, и Лэйр раскинул руки и обнял его так крепко, что Тейрис чуть не задохнулся, но он был не против и только сам сильнее прижал Лэйра к себе.
— Ты жив! — сказал он. — Я каждый день…
— Я знаю, — ответил Лэйр, — я тоже. Я так боялся, что ты так и не пришёл в себя.
— Свет всемогущий, как же я счастлив, — выдохнул Тейрис.
Лэйр улыбнулся, а потом вдруг вздрогнул, уткнулся Тейрису в плечо и разрыдался, безудержно и отчаянно, как не рыдал с первого дня войны, словно все слёзы, что он сдерживал всё это время, хлынули наружу. Тейрис прижал его голову к себе и шмыгнул носом, пытаясь удержаться, а потом разревелся тоже. Так они и стояли посреди лагеря, и никто не обращал на них внимания, потому что в этом не было ничего необычного. А потом из операционной вышел Рин, бросился к ним, обнял обоих и тоже разревелся.
Много чего было потом. Всего и не упомнить, а половину и вспоминать не хотелось. Жизнь Тейриса разделилась на то, что было до прихода Плети, и то, что было после него. Как и для всех. А после для многих из них и это стало прошлым, потому что началась третья жизнь — жизнь, казавшаяся теперь бесконечной, той, что была всегда, жизнь, кроме которой никогда не было ничего.
После был Нордскол.
Лэйр потёр согревшиеся ладони, взял у Тейриса из рук кружку с горячим чаем, сдобренным бренди, и сел на прикрытую шкурой койку.
— Интересно, надолго мы здесь? — спросил Тейрис.
— Навсегда, — со вздохом ответил Лэйр.
Тейрис хмыкнул, а Лэйр выпил залпом полкружки, поставил её на стол рядом с печкой, снова вздохнул, упал на койку и закрыл глаза.
— Я серьёзно вообще-то, — весело сказал Тейрис. — Я подумываю о том, чтобы научиться сам вязать носки.
— Я тоже серьёзно, — глухо отозвался Лэйр.
Тейрис осёкся, но через пару секунд Лэйр приоткрыл глаза и слабо улыбнулся.
— Учись, — сказал он уже мягче. — Бесценный навык в этой заднице, заработаешь состояние.
Тейрис с облегчением рассмеялся, а Лэйр снова закрыл глаза и через минуту уже спал.
Это была первая неделя в Нордсколе, а через два месяца Тейрис действительно научился вязать носки. Кривые, косые, из грубой и колючей шерсти, но зато толщиной с валенок — и тепло в них было на морозе аж целых первых часа полтора.
Глава 5. Тишина
Когда Тейрис был маленьким, у него, как у многих детей, был период страха темноты. Бабушка оставляла ему на ночь маленький магический шарик, паривший в воздухе у изголовья кровати и светившийся мягким голубоватым светом. Даже много лет спустя, испытывая страх или тревогу, он часто закрывал глаза и представлял себе этот ночник, свою комнату в родительском доме, обвитое плющом резное окно, деревья за ним, покачивающиеся на слабом ветру, и тёплый голубоватый свет, его медленные размеренные волны, успокаивающие и убаюкивающие. Тогда, совсем маленьким, он думал, что нет ничего страшнее темноты и шума деревьев за окном, который в этой тьме казался враждебным и рождал ожидание чего-то, какого-то неминуемого ужаса, от которого нет спасения.