— А во что? — интересуется Алан.
— В футбол, например…
— Футбол — это летом, а зимой?
— Разные были игры, теперь их не знают уже.
— Какие? — допытывается он.
— Я и сам не помню…
КОМУ НУЖНЫ СТАРЫЕ ДЕТСКИЕ ИГРЫ?
Алану не стоится на месте.
— У нас счет 18—18, — говорит он. — Можно, мы до первой шайбы сыграем?
— Конечно, — улыбаюсь, — валяйте.
Они сшибаются немедля, а я иду, поднимаюсь на крыльцо, раздеваюсь на веранде, вхожу в комнату, потом в другую, словно знакомясь с ними — телевизор, приемник, современная мебель, модерн геометрический — дом обставлен так же, как миллионы других на необозримом пространстве от Балтийского моря до Тихого океана, от станции Кушка до Земли Франца-Иосифа, и только отцовская кровать осталась с прежних времен, та самая, перед которой причитала когда-то плакальщица — спина мутно-коричневая, позвонки выпирающие, — та самая кровать, на которой отец столько раз перебинтовывал больную ногу и столько раз отлеживался после больниц: да, кровать эта железная — шары никелированные, никель облезший — стала реликвией, и ни у кого не хватило духа вынести ее, сдать в утиль, на свалку выбросить.
А вот и моя комната, светлая и просторная, и все здесь, как прежде: старый шкаф, старый стол, старый диван, и только авторские свидетельства на стене отмечают ход времени — одно, второе, третье, четвертое, пятое, шестое, и за каждым из них год моей жизни, или чуть меньше, или чуть больше, и кто знает, сколько их будет еще, прибавится на стене, и появление их связано с тем, что я до сих пор не уверился, что в мире все верно и непреложно, но с возрастом, догадываюсь, становится легче уповать на незыблемость окружающего и тщетность попыток, и если такое произойдет, свидетельств, подтверждающих мою разумную деятельность, больше не появится, и время, таким образом, остановится для меня. Так думаю я и улыбаюсь, понимая, что если это случится все же, то и сам я буду другой, и думать буду иначе — спокойно и правильно.
А отец мой каждый год делает одно и то же:
СЕЕТ И СОБИРАЕТ УРОЖАЙ,
и время его остановиться не может.
Вижу на столе стопку книг, подхожу, разглядываю — это учебники для восьмого, девятого и десятого классов. Но Беса учится только в шестом, Алан в пятом, значит, Таймураз готовится здесь к урокам. Но он преподает естествознание, а на столе история, алгебра, русский язык…
Грохот раздается на веранде, возня, сопенье, дверь распахивается, и в комнату, отталкивая друг друга, вламываются братья-хоккеисты. Первым, конечно, проскакивает Алан.
— Бывают летающие тарелки или нет? — спрашивает он, переведя дух.
— НЛО, что ли? — спрашиваю в свою очередь.
— Брат Мурата учится в Москве, в университете, — торопливо объясняет Алан, — и он сказал Мурату, что летающие тарелки бывают, что они…
— Подожди, — останавливаю его, — я ведь не знаю Мурата и брата его не знаю…
— Как не знаешь?! — удивляется Алан. — Он же приходил к нам, когда ты прошлый раз был!
— Кто его отец?
— Джери!
Когда-нибудь я встречу на улице этого самого Мурата, взрослого уже, и, глядя на него с напускной строгостью, проговорю вспоминая:
«Сын Джери? Ты посмотри, как вырос!»
— Так бывают они или нет? — Беса вступает. — Нам надо точно знать.
Людского общества им мало, они испытывают потребность в инопланетянах.
— Нет, — говорю, — точно ответить я не могу. Достоверных фактов их пребывания на земле…
— Значит, не знаешь? — разочарованно вздыхает Алан.
— Так уж получается, — развожу руками, — ничего не поделаешь.
— А ты кто? — спрашивает он вдруг.
— Как кто? — удивляюсь. — Брат твоего отца.
— Это я знаю! А кто ты по должности?
— Инженер-конструктор, — отвечаю.
— Инженер, — повторяет он, словно цену мне прикидывая.
— А кем ты будешь, когда вырастешь?
Он морщит лоб — интересно, что за работа происходит в бедовой его голове? — и, не вдаваясь в детали, но уяснив для себя главное, объявляет по-русски — для большей весомости, очевидно:
— Я буду шишечкой повыше!
— Ну что ж, — усмехаюсь, обескураженный, — задатки у тебя есть… А ты, Беса, — обращаюсь к старшему, — кем будешь?
— А он, как девчонка! — смеется Алан. — Стихи сочиняет!
Он получает в бок локтем, сам отвечает, я разнимаю их, а с веранды слышится голос Дины:
— Беса! Алан! — приоткрыв дверь, она заглядывает к нам. — Здесь, конечно, где же еще им быть… А ну, собирайтесь, пора в школу! — и для меня уже: — Им во вторую смену.