Мальчишки выходят из комнаты, мы остаемся вдвоем, и Дина говорит:
— Идем, накормлю тебя. Петушок жилистый оказался, не скоро будет готов, но мы придумаем, найдем что-нибудь.
— Да не голодный я, — мне и правда не хочется есть, — сказал же тебе!
— Ты что, до вечера будешь ждать? Отец и Чермен обедать не придут — уехали в райцентр за семенами. Мать тоже с ними, сестру проведать, давно не была. А у меня выходной, вот и будем пировать вдвоем. Она медсестра, работает в больнице.
— А мальчишки? — спрашиваю.
— За них не бойся, — улыбается она. — Вон пошли уже.
Смотрю в окно — шагают по улице, портфелями помахивают, обсуждают что-то.
— Ну, идем, — зовет она.
— Дина, — прошу, — лучше бы ты на гармошке сыграла.
— Сыграю, — кивает она, — поедим и сыграю…
И вот уже крепкие пальцы ее бегут по клавишам, и гармошка отзывается — ах, как отзывается она! — и звучат мелодии, которые слышал еще мой дед, и слышали те, что лежат в склепе в Далагкау, и мне вспоминается слепой Урызмаг: «Горы спасли наш народ», а в другой, заимствованной памяти моей волнуется степной ковыль, но те же мелодии звучат, те же самые, только гармошки еще нет, она появится позже, в горах уже, в тесноте скал и крепостных башен, и играть на ней будут женщины, и потому, наверное, столько грусти в этой музыке, столько печали об уходящем времени, о жизни, которая так прекрасна и быстротечна — ах, играй, Дина, играй! — эта музыка, как огонь, но сколько тоски в голосе пламени, стремящегося к концу…
— Тебе приятно играть, — говорит она. — Ты хорошо слушаешь.
— Спасибо, — улыбаюсь в ответ. — Играй еще…
Это болезнь такая,
НОСТАЛЬГИЯ,
хоть от нее, как и от скарлатины, никто уже не умирает.
Потом, когда все вернутся домой и Чермен зайдет в мою комнату, я спрошу его:
«Что это за книги на столе?»
«Учебники», — пожмет он плечами.
«Чьи?»
«Я занимаюсь, — признается он смущенно. — Перед детьми неудобно, скоро больше меня будут знать».
Он помолчит, походит по комнате, постоит у окна и скажет:
«Ты только не смейся»…
«Не буду», — пообещаю я.
«В этом году сдам за десятый класс и пойду в заочный сельскохозяйственный. Колхозу нужен полевод»…
«А если бы не нужен был?» — спрошу, вздохнув.
«Что у вас за привычка с матерью?! — вспылит он. — Смотрите на меня так, будто виноваты в чем-то!»
Усаживаемся за стол, все живые и отец, оставшийся в живых, садимся на привычные места, по старшинству: отец, мать, Чермен, я, Таймураз, Дина, Беса и Алан, взрослые и дети, три поколения сразу — трогательная картинка, если взглянуть со стороны, сбывшаяся мечта,
ЦВЕТЕНИЕ ГЕНЕАЛОГИЧЕСКОГО ДРЕВА-ДЕРЕВА,
но если присмотреться повнимательнее, можно заметить некоторую напряженность в поведении ужинающих: все знают, зачем я пожаловал, и ждут моего слова, и молчат, ожидая, а я все не решаюсь начать, боясь нарушить покой, идиллию, раек взбудоражить семейный, и тоже молчу, и, глядя в тарелку, повода дожидаюсь, чтобы вступить налегке, так, между прочим, шутя и посмеиваясь, но не получается у меня, не выходит, и, разряжая обстановку, Чермен, а не я, вступает, говорит, словно к самому себе обращаясь:
— Подморозило к вечеру, еще холоднее стало.
— Да, — подхватываю с готовностью, — такой зимы у нас еще не было.
Жду — сейчас кто-нибудь скажет: «Была в тридцать втором», а я поправлю: «В тридцать третьем», и мы, не споря, придем к соглашению: «С тридцать второго на тридцать третий». Так принято в этом году, так мало-помалу и завяжется разговор.
— Да, — вздыхает отец, — морозы ударили рано, снег выпал поздно, и все озимые повымерзли. Придется пересевать.
Умолкаю, смущенный, а мать, словно вступаясь за меня, спрашивает:
— Что будете сеять?
— Я же тебе говорил, — отвечает отец, — кукурузу… В эту зиму у меня совсем не болит нога, даже хромать перестал. — Он улыбается: — Люди могут подумать, что я притворялся все это время.
— Вот и хорошо! — оживляюсь. — Слава богу, что не болит!
— Потому что сухо, очень сухо все это время, — продолжает отец. — Чувствую, и весна будет такая — пропадут хлеба, сгорят.
Ах, я опять промахиваюсь, все в молоко попадаю, в молоко!
— Да, — подтверждает Чермен, — метеослужба дает неважный прогноз.
— Мне и без них все ясно, — отец похлопывает себя по ноге, — мой прибор точнее… Хорошо, если только у нас так, а если по всей стране?
— Раскаркались как вороны! — сердится мать. — Так и правда беду можно накликать!
— Беда уже вот она, — отвечает отец, — озимые-то пропали…