Всероссийская октябрьская стачка показала справедливость ленинских слов. К этому времени либеральные буржуа все же успели кое-чего добиться своей торгашеской возней. Они уже совсем было наладили Булыгинскую думу, со всей ее предполагаемой комедией якобы демократических выборов и прочих парламентских ритуалов. «Одним словом, – резюмирует Ленин, – они уже совсем было улеглись спать на пожалованном всем российским Обломовым диване, как вдруг… невежливым движением плеча пролетариат сбросил Думу и всю „думскую“ кампанию» (т. 12, с. 52).
(Мне кажется, вы уже настроились сами на литературное чтение, и мне нет уже необходимости обращать ваше внимание на такие выражения, как «звонари свободы», «обломовский диван» и т.д.)
Да, как видим, очень сильно отличались наши буржуа образца 1905 года от западных буржуа 1848 года, на которых наши частенько кивали. Те – сражались на баррикадах, эти – кидались из стороны в сторону, в зависимости от того, чья сторона в данный момент оказывалась сильнее. Вот и после октябрьских событий, когда пролетариат показал свою силу, либералы «чаще оглядываются влево, хотя слюнки и текут у них при виде пышного, украшенного новыми сахарными завитушками думского пирога» (т. 12, с. 52).
Но не надо понимать дело так, будто русские буржуа вообще по своим личным качествам были трусливее французских буржуа. Просто на этом примере мы еще раз убеждаемся, как же был прав Ленин, когда еще в 1894 году утверждал, что политическая фальшь не всегда соседствует с личной фальшью, что на поведение человека, а тем более большой социальной группы людей влияет как политическая ситуация в стране вообще, так и политическая позиция данной группы людей с классовой точки зрения. Историческая особенность момента заключалась в том, что российская буржуазия давно опоздала к пирогу власти, который она могла бы захватить и целиком, ни с кем не делясь, скажем, лет сорок тому назад, когда пролетариат как класс еще только зарождался. Теперь же в борьбу за власть вступила третья сила – созревший и возмужавший пролетариат. Теперь буржуазия оказалась перед выбором: бороться за всю полноту своей власти, но с угрозой быть сметенной пролетариатом, или, наоборот, помочь царю подавить пролетариат и разделить с царем власть, пусть и согласившись даже на крохотный кусочек «пирога».
Выбор, как видим, был совсем не простой, тем более что и сама буржуазия была неоднородна. Но все равно, двойственность буржуазии в политике неизбежно вела к двойственности и отдельных ее представителей.
Так что нет никакого противоречия в том, что некоторые представители либеральных буржуа были вполне порядочными, честными людьми, искренне верящими в то, что они говорили. Но либеральное движение в целом было насквозь фальшивым, либералы как класс никогда не могли быть до конца искренними ни с царем, ни с пролетариатом, ибо никак не могли определить, с кем же им откровенничать: сегодня сильнее одна сторона, завтра – другая. Ну а если бы вдруг случилось такое чудо, и либералы повели бы себя искренне, они бы сами, своими собственными руками себя же и разоблачили и перестали бы существовать как сколько-нибудь серьезная политическая сила. Ну не могли же они признаться царю, что в общем-то в глубине души они мечтают о его свержении! Точно так же и рабочим не могли они сказать, что желают их руками таскать каштаны из огня. Вот почему либералы просто вынуждены были – на всякий случай – заискивать и перед царем, и перед пролетариатом.
Как мы уже видели, царь прекрасно понял сущность лакейства и торгашества либеральной буржуазии. Но вот понял ли это до конца пролетариат? Этот вопрос больше всего и беспокоит Ленина, понимающего, какая опасность для пролетариата заключается в мнимом свободолюбии либералов. «Одним словом, – пишет он, – политическая совесть и политический ум „соглашателя“ состоит в том, чтобы пресмыкаться пред тем, кто сейчас сильнее, чтобы путаться в ногах у борющихся, мешать то одной, то другой стороне, притуплять борьбу и отуплять революционное сознание народа, ведущего отчаянную борьбу за свободу» (т. 12, с. 289).
Вот это и есть главная опасность: либеральные буржуа, и в первую очередь кадеты, изо всех сил работают на отупление революционного сознания народа. А ведь кадеты называют себя ни больше ни меньше как партией народной свободы. «Подите вы! – бросает им в глаза Владимир Ильич. – Вы – партия мещанского обмана народной свободы, партия мещанских иллюзий насчет народной свободы» (т. 12, с. 291). Вообще, кадеты наиболее четко выражали своим поведением классовую сущность устремлений буржуазии. Они всегда чувствовали меру, границу, дальше которой леветь уже опасно. Когда в обществе политическое затишье, они левеют, начинают тормошить общественное мнение, настраивая его против царя. Когда пролетариат слегка поднимает голову, кадеты – тоже еще слева. Им ведь хочется добиться хоть каких-то ущемлений самодержавия, а без пролетарской борьбы ничего этого не достигнешь. Но как только борьба пролетариата принимает решительный характер, кадеты резко правеют, ибо перспектива победы народа их пугает в тысячу раз больше, чем самая что ни на есть неограниченная монархия.