Такое отношение к Ленину с удовольствием взяли в свой арсенал и современные советологи. В самом деле, фанатизм – это предельное выражение субъективных устремлений. А отсюда рукой подать до мысли, что-де революция – не результат объективного развития общества, а печальное следствие деятельности одного фанатика.
И еще: раз уж мы уделили такое большое внимание словам Дана, то нельзя ведь и не признать, что фактическая сторона была подмечена им довольно точно. Да, действительно, с Лениным трудно было справиться, действительно, он был весь поглощен революцией, только это было не фанатизмом, а любовью! Большой, пламенной, настоящей любовью, с которой и в самом деле трудно справиться.
Когда революция на гребне, тогда многие кричат: «Виват!» Но едва только реакция поднимет голову, как иные из кричавших тотчас начинают стонать, мол, не надо было за оружие браться. Так что настоящая любовь проверяется не в дни побед, а в дни поражений. Владимир Ильич не впадал в уныние даже в самые мрачные дни реакции, даже в самые тяжкие дни поражений. Лишь только он начинал чувствовать, что революция захлебывается, идет на спад, он уже работал над извлечением уроков, над подготовкой к следующей революции.
Для любви есть и еще одна серьезная проверка: это когда предмет любви поворачивается к любящему своими неприглядными сторонами. Ленин и здесь был стоек. Его любовь к революции ни в коей мере не была слепа, не застила ему глаза, не вынуждала его все видеть в розовом свете. Да, революция – праздник, это, так сказать, ее основной тон. Но было и много оттенков, вплоть до уродливых, отвратительных, было много всего того, что мы обычно зовем «пеной», без чего, видимо, и невозможны крутые повороты истории. Люди, нестойкие в своих убеждениях, слабовольные, неспособные целиком отдать свое сердце любимой идее, часто пугаются «пены», принимая ее не за побочный продукт революционного переворота, а едва ли не за сущность. Сначала они дают себя увлечь революционной романтике, а когда в реальной жизни сталкиваются с весьма не романтичными явлениями, их революционный пыл тускнеет. В самом деле: еврейские погромы, бандитизм анархистов, черносотенцев… Потом, в годы гражданской войны, к этому еще добавились неимоверные зверства белогвардейцев, да и защитники революции не всегда оказывались на нравственной высоте. А сколько было личных трагедий: ведь поистине брат шел на брата! Все это было страшно, особенно вблизи. Мы-то узнаем обо всем этом из книг, а своими глазами видеть и не испугаться – для этого надо было иметь очень твердый стержень в жизни, очень яркий маяк.
Такой маяк дает силы не только для перенесения трудностей, но и для теоретического осмысления фактов. Он помогает понять, что то или иное явление – не случайно, а обусловлено определенными обстоятельствами, а значит, оно должно и исчезнуть вместе с исчезновением породивших его обстоятельств. Значит, надо не паниковать, а бороться с обстоятельствами.
Растерявшимися, впавшими в панику оказались, например, Каменев и Зиновьев. Испугавшись трудностей, они пытались, по словам Ленина, «свою личную бесхарактерность» свалить на массы, запугивая их картинами черносотенного разгула и бесчинством черносотенной прессы (т. 34, с. 415). И это в октябре, когда большевиками был уже взят курс на вооруженное восстание, когда массы надо было не размагничивать, а, наоборот, политически вооружать. Понимая, какой вред революции могут нанести панические писания растерявшихся большевиков, пусть и немногочисленных, Ленин настойчиво разъясняет партии и массам, что не надо давать себя запугивать, что все ужасы и кошмары отнюдь не имеют фатального характера, с ними можно и нужно бороться. За неделю до Октябрьской революции Ильич пишет: «Что черные злорадствуют при виде приближающегося решительного боя буржуазии с пролетариатом, это бывало всегда, это наблюдалось во всех без всякого изъятия революциях, это абсолютно неизбежно… Ибо не может в капиталистическом обществе быть такого нарастания этой (пролетарской. – Н.М.) революции, которое бы не сопровождалось злорадством черной сотни и ее надеждами погреть себе руки» (т. 34, с. 413).
Эти слова Ленина напомнили мне строки из письма одного из самых любимых им писателей – Чернышевского: «…у нас будет скоро бунт, а если он будет, я буду непременно участвовать в нем… Меня не испугает ни грязь, ни пьяные мужики с дубьем, ни резня». Такое бесстрашие перед беспощадной реальностью свойственно только тем людям, которые любят не себя в деле, а дело в себе. А уж про Ленина можно точно сказать: он любил не себя в революции, а революцию в себе!