— Значит дело не во мне?
— Нет.
— А тот… твой… партнер… вы вместе или как? — спрашивает Дима, а я никак не могу уловить его тон.
Он зол, он разочарован… он… что?
— Нет. Мы больше не вместе. Я к нему не вернусь, — при мысли о Вадиме меня передергивает.
— Значит, ты планируешь одна растить его ребенка?
— Да я же пытаюсь тебе объяснить, что сама ещё не знаю, будет ли ребенок! — мой подбородок дрожит.
Слезы, которые мне удалось сдерживать, снова застилают глаза.
Тогда Дима подходит ко мне и крепко обнимает.
— Прости, Лен. Прости… — он целует меня в лоб, в висок, прижимает к своей груди, гладит волосы. Ощутив его запах, его тепло, я начинаю рыдать в голос. — Лен, не плачь, родная, не плачь, пожалуйста. Что мне сделать? Скажи, что мне сделать?
Я трясу головой, не видя из-за слез его лица.
Как бы я хотела все исправить. Как бы я хотела…
— Дима… Ничего не надо, — сглатываю, с трудом выдавливая слова. — Ничего. Тебя это не касается. Просто уходи. Уходи, пожалуйста.
— Если я уйду, тебе будет легче? — его голос едва слышен.
— Да тебе будет легче!
— Это не так. Лен, поверь, ты — все для меня.
— Ты не понимаешь?! — рычу на Диму, толкая в грудь. — Да приди ты в себя! О чем ты говоришь? Это же курам на смех! Одно дело — любить мать своих детей, женщину, которая принадлежала только тебе, а другое — ту, что носит чужого ребёнка! Когда ты успел стать таким святошей?! Но я и не жду от тебя такой жертвы! Мне самой сейчас не до этого! Знать бы как жить дальше! — мой голос срывается. Я опускаю голову и нервно смеюсь. — Поверить не могу, до чего я докатилась… — затем судорожно вздыхаю. — Дима, уходи. Не мучай меня и себя не мучай, — умоляю его.
— Нет. Я не могу тебя в таком состоянии оставить, — упрямится он.
Я поджимаю губы, глядя на него. А в голове пчелиным роем крутятся мерзости, которые говорил мне Чарсов. Внутри все пылает.
— Да господи! Хватит! — я хватаюсь за голову. — Ты не видишь? Мне плохо! — ору на Диму, срывая голос. — Мне дышать нечем! Я задыхаюсь! Я умру сейчас! Просто уйди! Оставь меня в покое! Что ты мне тут сопли жуешь про любовь?! Я же русским языком тебе говорю — у нас ничего не выйдет! У меня свои проблемы! Вот так! — провожу ладонью над головой. — Выше крыши! Ну хоть раз войди в мое положение, ну хотя бы один чертов раз! Я что, о многом прошу?! О многом, да?!
Повернувшись к столу, я опираюсь на него локтями. Меня трясет от рыданий, а из горла вырываются такие звуки, что приходится прикрыть рот пальцами. Дети итак слышали достаточно.
— Тихо, Лен… Тише… — успокаивает Дима. — Я уйду. Видишь, я уже ухожу… Все. Не плачь. — Его голос звучит дальше. — Все. Все…
Сказав это, он выходит из кухни, а вскоре я слышу, как хлопает входная дверь.
23. Дима
Уже почти девять. Торговый центр скоро закроется. Я стою на кассе гипермаркета товаров для дома, где бродил последний час.
— Карта постоянного покупателя? — спрашивает меня девушка-кассир.
Я качаю головой.
— Нет.
— Две тысячи сто девяносто.
Расплатившись, я забираю пластиковый чемоданчик и выхожу на улицу.
Не знаю, нахрена я его купил.
Мои мозги отказываются соображать.
Лена беременна от другого. И я ей не нужен.
Не знаю, какая мысль убивает меня сильнее. Это все равно, что выпить яд и прыгнуть с крыши — итог один.
Было бы ложью сказать, что меня осчастливило ее признание. Не понимаю, что я чувствую. Это и не злость — какое я имею право злиться на нее? Больше похоже на досаду и бессилие.
Я вспоминаю совсем маленькую Машу и пацанов — как же я был счастлив, как же горд, когда они появились на свет… А теперь я боюсь… Я боюсь, что не смогу почувствовать того же к ребенку, которого носит Лена, если она решит его оставить. Мне, кажется, я не смогу. Лена права, как всегда, права. Я — не святоша, я — слабак, жалкая никчемная тварь. Поэтому она прогнала меня. Лена знает меня как облупленного, она знает, что я не смогу.
Когда звонит мама, я не отвечаю с первого раза.
Мама в курсе, что я сорвался в Москву из-за бывшей жены. Мама все про нас еще в тот день поняла, когда я повез Лену домой и пропал до вечера. Она ничего не говорила, не расспрашивала, но, заручившись молчаливым благословением, я чувствовал ее поддержку.
Мама снова звонит. И мне приходится ответить.
— Дима… Димочка… Папа умер, — я не узнаю ее голос.
Приходится взглянуть на экран, чтобы удостовериться, что звонит мама, и я ничего не перепутал — Дима? Ты слышишь? Дима?!
— Как… умер…. — я вскакиваю с лавки, находясь в каком-то липком оцепенение. — Как умер? В смысле?
— Я поливала, он дома телевизор смотрел. Потом захожу, он в кресле… Я в скорую звонить, они быстро приехали. А он уже… Инфаркт, наверное. Они толком ничего не сказали. Бросил меня Семочка мой… Как же я теперь буду, Дима?
Я моргаю несколько раз и никак не могу осмыслить слова матери.
Инфаркт…
Но не все же умирают от инфаркта… Она что-то не так поняла.
Он не может умереть.
Но он умер.
Его нет.
Моего отца.
А мама продолжает говорить о каких-то странных вещах, вроде того, что его увезли босиком и без рубашки, и он там теперь замерзнет. И я понимаю, что она не в себе.
Требуется большое усилие, чтобы просто нормально вздохнуть.
— Мам… — перебиваю ее. — Где он сейчас?
— В горбольницу повезли.
— Ты сама как?
— Ну а как я?
— Мам… — я не знаю, что сказать, меня словно куполом накрыло. Схватившись за лицо, начинаю ходить взад-вперед вдоль клумбы. — Слушай меня, я возвращаюсь. Днем буду дома, самое позднее — к вечеру. Я тебе позвоню, ладно? Держись, мам.
— Хорошо, Димочка… — всхлипывает мать. — Надо же людям позвонить… Заказать…
Она снова начинает тараторить и суетиться.
— Мам, я приеду и сам все сделаю, — обещаю ей. — Ты там одна?
— Конечно одна… Сема-то… — она громко стонет в трубку.
Я прочищаю горло.
— Ладно, — зажмурившись, медленно киваю. — Мам, держись, слышишь? Я приеду, мы все сделаем, как надо. Только держись, мам.
Сбросив вызов, я звоню своему давнему приятелю — Мишке Теплову. Наши родители — соседи. Объяснив ситуацию, спрашиваю номер его матери, и к тому моменту, как дозваниваюсь до нее, выясняется, что она уже в курсе про отца — видела скорую. Тогда я прошу ее заглянуть к маме, по возможности, побыть с ней.
Затем сажусь на скамейку в каком-то сквере. У меня такое ощущение, что нужно куда-то бежать, что-то делать, но ноги не идут. Неподалеку отдыхает компания. Я прошу у парня закурить, хотя сто лет к сигаретам не притрагивался, а потом ловлю себя на том, что пялюсь в экран телефона и пытаюсь найти в журнале звонков дату нашего последнего с отцом разговора.
Это было третьего июля.
Мелькает дурацкая мысль, хочется набрать его. Руки-суки трясутся.
А вдруг мама что-то перепутала?
Парни на соседней скамейке галдят, громко ржут, посылают друг друга. Их смех и маты отрезвляют меня. Я начинаю злиться, потому что не понимаю, как такое возможно, что кто-то стоит рядом и смеется, когда у меня отец умер. Они, что тупые?
Так я втыкаю еще минут двадцать, а потом иду назад к Лене и детям. Меня не волнует, что недавно Лена выгнала меня из своей квартиры. Сейчас меня уже ничего волнует, и даже стало как-то легче. Как будто бы до звонка мамы между нами и не было ничего.
— Дима, мне так жаль, — Лена встречает меня на пороге печальная, но спокойная.
— Ты знаешь? — догадываюсь я.
Я захожу в квартиру.
— Мне мама только что звонила, — объясняет Лена, закрывая дверь. — Как Ирина Ивановна?