История о родиче-революционере Гервера сильно взволновала. Тем более, что удалось узнать, правда неточно, что тот его предок мог лично знать Халтурина, а то и самого Желябова. Гервер задумал выяснить все доподлинно, для чего съездить в Харьков, где обнаружились следы его родственника, и сделать запрос в архив.
Он даже впервые за два года взял себе отпуск и стоял тот отпуск в графике — с 23 июня 1941 года. Теперь архивные изыскания откладывались на после войны и становились весьма призрачными, потому что нельзя было доподлинно сказать не только, бывал ли Гервер-революционер в Харькове, но и останется ли что-нибудь от архива, когда из Харькова выгонят немцев. Единственное, в чем не сомневался товарищ Гервер — комиссар, так это в том, что немцев из Харькова выгонят.
От нервов ли, от общего ли износа организма — но кость срастаться упрямо не желала. Рана закрылась, демонстрируя качество проведенной операции, но костная мозоль никак не могла собраться с силами и должным образом закрыть трещину. После второго рентгена Огнев предложил эвакуацию на Кавказ.
— Исключено, — отрезал Гервер..
— Боитесь, без вас наступления не получится? — попробовал пошутить хирург, и осекся.
— Я, Алексей Петрович, не то, чтобы боюсь… — комиссар понизил голос почти до шепота, — Я не знаю… Коммунисту непозволительно в предчувствия верить. Но гложет меня. Тревожит. Немцы понемногу войска с фронта снимают. И не только на моем участке. Готовятся. На быстрые сильные внезапные удары они мастера. Все понимаю, и позиции у нас прекрасные, и люди надежные, и все немецкие попытки нас потеснить отбиваем, и второй штурм отбили так, что отступить их заставили. И от Керчи сила идет — докладывать нам о том не докладывают, но морской телеграф передает — и танков, и артиллерии богато. А у меня такое чувство… Знаешь… У врачей, говорят, такое тоже бывает.
— Бывает. Обычно просто от усталости.
— А иногда — от того, что видим, да не осознаем. Как у Астахова тогда.
— Но у нас в командовании не мальчики сидят!
— Будем надеяться, что они-то все видят и все понимают. Но, Алексей Петрович, не могу я из Крыма эвакуироваться. Она срастется. Не первый раз. А я в тыл — не имею права. На меня товарищи смотрят, а я… такое ощущение, что и в самом деле расклеился. Нельзя мне в тыл. Сейчас — ни в коем случае. Не должен я позволить этой тревоге себя одолеть. Только тогда уверенно смогу снова вести людей в атаку.
— И все-таки. Как врач прошу. Выпей на ночь люминала. За неделю привыкнуть не успеешь. Отвечаю. Тебе нужно, чтобы рука ночью была совсем неподвижна, а ты все кулак сжимаешь, когда ходишь.
— Ну, если медицина настаивает… Глядишь, посплю, нервы и успокоятся.
-
[1] (!) — "внимание", употребляется в фармакопее для обозначения высших доз сильнодействующих препаратов. "morph. contradicated" — "морфий противопоказан"
Глава 10. Инкерман. Апрель-май 1942
На огромные кусачки для гипса Кондрашов смотрел с таким чувством, с каким крестоносец смотрел бы на вносимый в помещение Святой Грааль. Видно было, как он удерживается от того, чтобы не торопить “Быстрее! Быстрее!”, пока гипс расходился под лезвиями.
— Без разрешения не вставать, — строго сказал Астахов, глядя раненому в глаза.
— Есть не вставать, — недовольно согласился Кондрашов. Было видно, что даже не субординация удерживает его от попытки немедленно вскочить, а только личное уважение к лечащему врачу.
Лейтенант еле дождался, пока Астахов убедится, что нога в порядке.
— Теперь одной рукой обопрись на меня, другой на костыль…
— Так я же здоровый! — запротестовал Кондрашов.
— Пока еще выздоравливающий. Был тяжелораненый. Это хорошая динамика. Давай, аккуратнее…
Кондрашов встал, пошевелил раненой ногой, оперся на нее — и, если б не врач и костыль, непременно бы упал.
— Это что, моя нога? — спросил он недоверчиво, глядя, как на чужую, на бледную и словно пожеванную конечность в шрамах, — Три месяца в этой скорлупе — и всего толку?! Даже не встать на нее! Начерта она такая нужна-то?
— Это твоя нога. Мы ее сохранили. Она выздоравливает. Пока что она в состоянии “есть — уже хорошо”. Рана вон закрылась. Кость срослась. Теперь тебе ее осторожно расхаживать надо. Сначала с костылем, потом с палочкой. Если все будет хорошо, к первомаю в батальон выздоравливающих. Восстановиться и только тогда…
На лице Кондрашова, уже видевшего мысленным взором братишек буквально за воротами госпиталя, отразилась совершенно детская обида. Он без сомнения ожидал большего. Но в каких-то десять секунд овладел собой и снова стал серьезным.