Потом снова «ожидание», либо очередной пары её группы, либо окончания рабочего дня вообще. Потом «потребление». Потому что стоило им встретиться на обеде или перерыве, а такое бывало, и Соболева начинала изводить, заманивать, флиртовать и делать всевозможные авансы. Это было ужасно мило и смешно, а Егор это «милое» с радостью «потреблял», понимая правила игры. Смотри, но не трогай! И… крепко подсаживался.
Стоило прийти домой, приходил «покой». Где-то до шести вечера было хорошо в одиночестве, потому что в голове начинали роиться мысли.
— Ты привязываешься к ней, чувак…
— Неправда!
— Правда!
— Я никогда ни к кому не привязывался!
— А это что? Ты зависимый!
— Мы с ней просто трахаемся! Причём всего-то несколько дней!
— Ну поживём-увидим…
А в шесть вечера… лютое «ожидание», максимально ужасное и выворачивающее. Даже сердце Егора начинало колотиться сумасшедше всякий раз когда на часах переваливало за восемнадцать ноль-ноль. Он с ужасом ждал этого момента, но избавиться от этого никак не мог. Кошмарное время, кошмарное состояние.
После шести вечера Егор ходил гулять с Николаем, но делал это быстро и мчался домой. После шести он убивал время походами в душ, уборкой, отжиманиями, да чем угодно, лишь бы оно быстрее бежало.
А оно тянулось ме-едленно, как резиновое.
Но наступал час, когда приходила она. Она заглядывала в его комнату, и вечерний желтоватый свет фонарей, проникая комнату, подсвечивал её рыжую копну шикарных волос. Она стояла какое-то время на пороге, смотрела на него. И где бы не застала, за уборкой, отжиманиями или только что вышедшего из душа — улыбалась. А он растерянно ждал, смотрел на неё в ответ судорожно дыша. И она не подходила первой, она стояла на пороге, а он сам шёл и сжав её талию заносил в комнату. Дышал сначала очень долго уткнувшись в её волосы, до ужаса смешной вредный, ядовитый, колкий дурак который рассыпался в такой безумной неждости перед ненавистной девчонкой. Потом он отступал, касался кончиком своего носа — её носа, ждал, пока она не всхлипнет коротко от нетерпения, и только после прижимался к её губам. И это всегда было очень по-разному. Ярко, нежно, судорожно, страстно или трепетно — они целовались долго.
И вот ради этого он по три часа в день, с шести до девяти вечера, не находил себе места. И если она не приходила, а никакой договорённости или выработавшейся привычки не было, то Егор чувствовал себя обворованным и обманутым. И это было ужасно. И он себя за это ругал.
В тот день время уже близилось к девяти и Егор был в режиме «лютого ожидания». Он переделал все дела, он закончил с работой, снова была пятница, а значит можно увезти девчонку на выходные, почему-то страшно хотелось её украсть и куда-то подальше утащить, чтобы не могла прошмыгнуть через перегородку к себе в комнату.
Вино остывало в холодильнике.
Имелась палка «Романо» и какой-то приличный сыр.
И руки уже ныли, хотелось, чтобы… пришла.
Стук в дверь подрезал две из трёх ниточки, держащие сердце в грудной клетке, а оно повисло, опасно раскачиваясь и ударяясь о рёбра.
Вероника Соболева не приходит через дверь, она всегда идёт через балкон. А ещё она не шумит и не просит: «Не надо!».
Егор Иванович бросился к двери и не глядя в глазок её распахнул.
Вероника Соболева, ужасно расстроенная и её брат рядом, ужасно злой. Девчонка не то плакала, не то только-только прекратила, она была трогательно-испуганной и почти воинственной при этом. И при всей ненависти к женским слезам, Егор никак не мог оставаться спокойным.
Он протянул руку и прежде чем кто-то что-то понял, как котёнка за шкирку, подтянул к себе Веронику и крепко обняв, скрыл от Влада. Теперь из захвата его рук была видна только рыжая копна волос.
— Это всё из-за тебя! — прорычал Влад, не глядя на сестру. Он будто и не обратил внимания на этот собственнический жест и даже не стал ему противиться.
— Что из-за меня?
— Она постоянно страдает! Она, блин, подралась!
— Да, — просто ответил Егор, не сопротивляясь Владу, который изо всех давил своей негативной яростной энергией.
Егор только уткнулся в волосы Вероники, как опиумный наркоман, видящий цель и не видящий препятствий. Он хотел сейчас обнимать Соболеву и вдыхать запах её волос, кайфовать от этого и не обращать ни на что внимания. Он хотел «потреблять», и если для этого нужно её жалеть, а брата её слушать — хорошо. Пусть так.