И может вот эта дурная натура, склонная бросаться из крайности в крайность и свела Егора с ума?
— Ах, да! — она хлопнула себя по лбу. — так удобно же… ну что там, через перегородку перепрыгнула и готово! А тут ехать… заморачиваться. Вы это, хатами поменяйтесь, чтобы всем было комфортно и вы не мучились от неуд…
Она не договорила, хотя речь была долгой и язвительной. Впавший в ступор от такого отпора Егор, вдруг переменился. Только что он был царём! Хозяином ситуации и бросался усмешками и ядом, ждал просьб и мольбы, и вот тебе… Девчонка, тихая мышка с последней парты, дрожащая у доски, колет его, травит.
Егор приблизился, подхватил её, как безвольную куколку, и прижал к широкому стволу дерева, сжав так сильно, что несчастная задохнулась.
“Неужели я смогла бы когда-то полюбить его сильнее, чем сейчас!” — промелькнуло в мыслях Вероники, в ту короткую секунду, что они смотрели друг другу в глаза. — “Он безумен и я сама делаю его таким… Если у меня это отнять — я, выходит, отдам часть себя?”
В её волосах путались жёлтые листья, а затылок больно ударялся о жёсткую кору дерева, и руки… руки Егора так некстати нежно, гладили живот и спину и были такими сумасшедше осторожными. И это при том, что губы никого не жалели и пленных не брали.
Веронике казалось, что нет на свете более безопасного места. она не боялась его рук, которые не могли сделать больно. И она обожала его губы, которые если больно и делали — то тут же просили прощения.
— Дура… — пробормотал он, поднимая Роню на руки, чтобы она обхватила его ногами. — Скажи, что пошутила…
— Я…
— Скажи, что, блин, пошутила! Пожалуйста… — он прижался лбом к её щеке. — Скажи, что пошутила.
— Скажите что ревнуете.
— Упрямая! Скажи, что пошутила! — продолжал требовать Егор, сжимая Веронику всё крепче, он целовал её щёки, скулы, виски.
— Скажите, что… ревнуете.
— Ревную.
— Пошутила…
Примечание:
Постой, преодолевший страх,
Пропавший под водой, затерянный в песках.
Нарисовавший круг, опять в последний раз,
Неуловим для рук, невидимый для глаз,
Я превращаюсь в звук.
Скажи, что я ее люблю,
Без нее вся жизнь равна нулю.
"Скажи, что я ее люблю" — Сплин
=Опять в твою любовь поверю
Вероника чувствовала Егора Ивановича, будто он был солнцем, за которым следовало ходить, чтобы не замёрзнуть. Его тепло было почти вездесущим, и даже издалека доходили манящие тёплые волны. Они обнимали, как прогретое, летнее море, и успокаивали.
Вероника была как никогда влюблена и ей казалось, что больше — уже никак нельзя, что больше — уже не влюбляются. И от этого её чувства сводило горло, болело в груди и становилось попросту невыносимо дышать.
В желтоватом, слабом свете костра Егор был будто волшебный всесильный принц, дарящий ей милость и внимание, а Вероника перед этим не могла не таять и не трепетать.
Когда в очередной раз вернувшись из дома с очередной порцией нанизанного на шпажки сырого мяса, Роня не нашла Егора, ей будто стало жутко холодно.
Бедолажка начала крутиться на месте в поисках пропажи, даже Николай на неё посмотрел подозрительно.
“Кого потеряла?” — будто спрашивал пёс.
А Вероника никак не могла унять себя и сесть спокойно на лавочку.
— Он в доме, — усмехнулся сидящий рядом Ростов.
— Спасибо… мне… спросить кое-что…
И все понимали, что это безобидная наивная ложь, и смотрели вслед Роне улыбаясь и обещая друг другу “не смеяться”.
А она замерла на широком крыльце, переоборудованном в беседку и на секунду повернулась к сидящей там в садовом кресле Лере. Лера подняла бутылку пива, будто подбадривая и советуя не торчать тут.
— Иди уже… Вы всё-таки, как дети.
Вероника вошла в дом и осмотрелась. Первый этаж практически полностью состоял из лестничной клетки и огромной комнаты, поделённой только мебелью и деревянными колоннами на отдельные пространства. В целом это были просто необъятные хоромы, заставленные старыми красивыми вещами и детскими игрушками, которые тут были… почти лишними.
ну не могли тут жить маленькие дети, не могла в таком доме обосноваться любящая семья, это было пристанище одиноких. Романтичная колыбель, для тех кто ценит покой и тишину.