Егор отпустил её и теперь она могла в любой момент встать и уйти. Он этого боялся, потому что все вот эти: «Пусти меня!» и «Я уйду и не вернусь» — его ужасно раздражали. Но она не уходила, и выждав пять секунд он потянулся и легко сжал её шею, погладил большими пальцами линию челюсти и запустил одну руку в её волосы, пропуская меж пальцев длинные рыжие пряди.
— Нет. Ничего из этого. Никто мне сердце не разбивал и никак не обижал, и не отвращал от любви и всё такое. Просто… я не знаю о чём мы говорим. Ещё не разобрался, и я боюсь, что уже не могу обещать тебе…
Она замерла и прислушалась к тому, как оторвавшееся от тоненьких ниточек-сосудов, летит вниз несчастное сердце.
— … что буду беспристрастно честен и никогда не обижу и не перейду черту. Я уже не могу обещать, что всё это для меня ничего не будет значит, а там где есть какие-то чувства — ничего не будет спокойно, — она выдохнула. Сердце вернулось на место, да так резко, что кровь ударила в голову. Щёки заалели и виски сдавило нервное, волнительное напряжение. — Там начинается ответственность, обиды и прочее. И всё было просто… а теперь выяснилось, что я ревную.
— Что в вашей тетради? — вдруг спросила Вероника и высвободилась из рук Егора окончательно. — Я могу прочитать то, что там написано?
— Можешь, — он кивнул и наклонившись подобрал с пола тетрадь. — Только одна, хорошо?
Она кивнула. Егор встал, поставил Веронику на пол и вышел из домика.
Стало ужасно холодно, точно солнце ушло, и даже тетрадка вместе со скрытой в ней тайной, что бы там не было написано, не согревала.
Все воспоминания о происшедшем, о сказанном — не согревали, но почему-то стало казаться, что думая о них — становится легче жить. Вероника подставляла лицо сквозняку из открытой форточки, шторка развеваясь касалась её лица, и в голове на репиде произнесённые только что слова — и становилось не тепло, но приятно. Не приторно, не жарко, но свежо. Нежно и трепетно, сердце не срывалось на бесконечный бег.
Это была чистая и ничем не запятнанная любовь, прекрасная тем, что не требовала ни ответа, ни признания.
Вероника открыла тетрадь.
Примечание:
Но нежданно по портьере
Пробежит вторженья дрожь.
Тишину шагами меря,
Ты, как будущность, войдешь.
Ты появишься у двери
В чем-то белом, без причуд,
В чем-то впрямь из тех материй,
Из которых хлопья шьют.
"Никого не будет в доме…" — Б. Пастернак
=Скорости вокруг бешеные…
Дневник Егора Ивановича был беспорядочен, писался разными ручками и в разное время суток, оттого иногда почерк был устало-размашистым, а иногда собранно убористым. Порой это выглядело, как быстрая заметка, сделанная между делом карандашом. Иногда три страницы были исписаны почти без отступов и красных строк, а в конце след от кружки с кофе и листы надорваны, будто кто-то хотел их с корнем вырвать.
«Пришла мне одна идея. Никогда такой ерундой не занимался и не думал, что попаду в такую ситуацию, но что уж там, не будем отрицать — никто не застрахован.»
«Со мною вот что происходит…»
«Вероника Соболева зачем-то решила перевернуть мой мир, и я бы ни за что не решил, что это что-то значит, если бы всякий раз, как мы оказывались на одной территории — меня не мотало то в одну, то в другую сторону.»
«Вероятно мне стоит вспомнить и почаще себе напоминать, почему я её ненавижу!»
Последнее было подчёркнуто несколькими линиями, так что страничка прорвалась. Вероника погладила эти линии и усмехнулась. От мысли, что вот-вот получится залезть в его голову — становилось по-настоящему страшно. А эти три черты под словом «ненавижу», казались не злобными, а ужасно нежными, как касания пальцев Егора к её спине по утром, когда первые лучи солнца будят их, лежащих в его кровати.
«Я ненавижу её за то, что она живёт на всём готовеньком.
Я ненавижу её за то, что она бегает по любому поводу в деканат.
За то что дружит со всеми преподавателями и получает незаслуженные «автоматы».
За то что ей не интересна учёба и она занимает чьё-то место.