Некто (да, да, брат!) жалел девчонку. Жалел! Да начерта её вообще жалеть?
— Да… — сердце в груди одного конкретного историка, остановилось на пару секунд, и за это время кровоток успел замедлиться, а потом пошёл по кругу с такой силой, что обжёг щёки.
— И с чего же ты… подвинься, лечь хочу… и с чего же ты решила, что это прямо-таки любовь?
И правда… ну с чего дурища решила, что л… — это же глупость! Бред!
— Бред, — шепнул Егор.
— Не понимаешь? — спросила Вероника, а Егор уже сам захотел туда залезть, тут перегородка то полметра, чтобы заставить её ответить без прелюдий и лишних вопросов.
— Честно, нет! Он — грубиян. Самодур. Сошедший с ума от излишней и, позволь сказать, не такой уж большой, власти. Ох да, ещё он любимец малолеток, которые теперь массами читают умные инстаграммы и в особенности вот таких вот историков.
— Это всё так, — согласилась! — но понимаешь… Я чувствую, что он невероятно сильный. Как… скала или крепость. Чувствую, что если ты с ним — тебе уже нечего бояться, никогда…
— А Иванова? Она была с ним…
— Не думаю. Я думаю, что ему было с ней страшно скучно. Понимаешь? — тебе-то откуда знать?
— Наверное, — согласился мужской голос. — Нет, продолжай… Ляг как-то компактнее, мелкая, руки раскидала.
— Она не была с ним, он… просто повалял ей быть рядом.
— Тебе почём знать? — правильный вопрос!
— Просто знаю. Я один раз посмотрела на него и поняла.
— А с чего ты решила, что с другой, пусть даже ею будешь ты, выйдет иначе?
— Не знаю… может, дело в его типаже, может, в моих фантазиях. Я не могу объяснить. Это мелочи. Романс в его машине… Его как будто я сама написала. Прямо изнутри вырвали и записали в аудио. Я его потом нашла, слушала. Его мама — это чудо! — на губах Егора появилась усмешка, ухмылка, улыбка. — Его собака и то, что она беспородная... Это тоже что-то значит. Не буду выдумывать и идеализировать. То, как он общается со студентами, то, как он шутит. Как он устаёт к пятой паре. Как всегда заказывает кофе и не пьёт. Как… стоит иногда в концертном зале в проходе, когда я танцую. Как смеётся над шутками, которых я не понимаю, с Верой или Аполлоновым. Как делает крутые штуки на телевидении, ютубе, в инсте, не важно где. Мне кажется, что в нём столько силы, он даже мне… сопротивляется. Потому что верит в то, что это должно быть так. Влад, он меня по-це-ло-вал, и я будто заглянула к нему в душу. Раньше он был кинозвездой, которую мне, глупой, посчастливилось увидеть. А теперь он просто человек.
— И почему не ты?
— Я не буду об этом думать… Я чувствую, что что-то есть. Какая-то… ниточка. Какая-то мелочь. Что-то, что ни он, ни я не понимаем. Я будто за глухим стеклом и он меня не слышит, — слышу.
— Дурочка. Влюблённая дурочка. Он сделает тебе больно.
— Наверное… Пожалуй, так и будет.
Она сделала громче музыку.
… Если б ты знал.
Как часто в мыслях совещаясь с тобой,
Встречает чья-то неземная любовь.
Бессонные рассветы.
О, если б ты знал,
Твержу я часто, оставаясь одна.
Хотя ничто б не изменилось для нас,
Если б ты знал, об этом!
***
Мысль танцевать под романсы пришла неожиданно. Олег Иванович посмотрел как на дурочку, но разрешил, и Вероника стала искать «тот самый», а потом дошла до «Вальса» из мюзикла «Всё о Золушке», который танцевала теперь сама с собой.
Олежка махнул на свою подопечную рукой и ушёл из концертного зала, а Роня осталась одна. Вальсировала от кулис к кулисам, представляя себя героиней самой славной сказки.
Со вчерашнего вечера в её душе распускались один за другим цветы. Они прорастали прямо из сердца, питаясь Рониной кровью, и наполняли теперь её изнутри, щекотали бархатными лепестками. Прекрасные, удивительные цветы, которые сейчас подталкивали танцевать, порхать над сценой.
А в проходе снова стоял Егор и смотрел, как сама с собой танцует Соболева.
— Друг? Ты так на неё вылупился, что мне страшно за бедняжку, — смех Льва заставил обернуться.