— А я не хочу, чтобы ты курила.
— Смирнов, а не много ли ты хочешь, а? Я за твоими желаниями не успеваю, — наверняка похожа на психически больную, хотя, где гарантия, что таковой не являюсь? Пальцы дрожат, я снова тянусь к сумочке в поисках сигарет, но Тёма и её выдирает из рук и закидывает на заднее сиденье. Спасибо хоть не в окно. — Ты достал меня! Я хочу курить и домой, а тебя видеть не хочу!
— А я тебя хочу, — Артем сжимает челюсти и смотрит вперёд, даже не поворачивая голову в мою сторону. Злой. Очень сильно злой. Глаза блестят лихорадочно, сигарета в зубах уже наполовину истлела, пепел вот-вот упадет на джинсы и оставит дыру, обожжет кожу.
— А тебе всегда было плевать, чего хочу я, — плююсь ядом, но сил терпеть уже нет. Меня выворачивает на части, и эмоции заставляют говорить быстрее, чем успеваю подумать. — Хочешь трахаться? Я тут как тут. Скучно тебе? Конечно, приезжай, я жду. Жрать захотел? Так Аня приготовит, если надо. А то, что у Ани от этого всего уже тошнота по утрам, тебе плевать было! Всегда плевать! Мы жили по твоим правилам, Смирнов, и ты ни разу в жизни не спросил, чего хочу я!
— Меня. Я и так знаю.
— Да пошел ты!
Со злостью вырываю из его губ сигарету и под громкий недовольный вздох делаю затяжку, расслабляясь. Знаю, что гадость, но от привычки избавиться не могу, постоянно нервничая. Это почти единственное сейчас, что может меня хотя бы на пару минут вырвать из реальности. Мне слишком нужно это.
Докуриваю в пару затяжек и бросаю окурок в окно, совершенно забыв о наличии пепельницы. Я вообще не способна думать сейчас, если честно. По вискам словно лупят молотком, если не кувалдой, голова раскалывается и хочется выть. Прямо тут, выйти посреди города, сесть на проезжую часть и выть на небо, на город, на свою чёртову жизнь выть, потому что достало так, что с моста порой прыгнуть хочется.
А Артем молчит. Выплеснул всю злость на меня и молчит, правда дышит так громко, что в машине даже кондиционер не нужен.
Прыскаю в кулак от собственной шутки, хотя едва ли её можно назвать по-настоящему смешной. Моральное состояние в такой яме, что могу расхохотаться или расплакаться даже без причины.
Смеюсь. Заливисто прям, хохочу, задрав голову и закрываю руками рот, чтобы ненароком не хрюкнуть в порыве. От смеха текут слёзы, а истерика становится только сильнее. Хохот сменяется всхлипами, зажимаю рот сильнее, стараясь не разрыдаться, хотя слёзы ручьями уже далеко не от смеха. Господи. Я просто не выдерживаю.
Тёма отрывает одну руку от моего лица, сжимает пальцами и начинает целовать костяшки и ладонь, что-то непонятно шепча. Из-за собственных слёз я слов разобрать не могу, но его поцелуи доводят до края. Я плачу ещё сильнее, даже в груди больно и горло неприятно дерёт. Моя мама психолог сейчас бы поставила мне какой-нибудь неутешительный диагноз, что-то вроде сильной депрессии или, скорее всего, нервного срыва. А у меня не нервный срыв, ма. У меня срыв башни от неразделённой любви и потребительского отношения от того самого, с кем неразделённая. И знаю ведь, что сама виновата, но сука, боль от этого тише не становится, и эмоции контролировать не выходит.
— Ань, ну Ань, ну тише, пожалуйста.
Краем глаза замечаю, что машина уже не едет, а стоит во дворе дома Артема. Слышу лай его собаки — единственный пёс, с которым я подружилась, — и губы сами растягиваются в улыбке сквозь истерику. Джек всегда любил меня сильнее своего хозяина, при виде меня виляя хвостом как болонка, а не как огромный злючий пёс, чью породу я так и не выучила. Тёма же при мне становился худшей версией себя. Даю руку на отсечение, со своими девушками он вел всегда себя куда более обходительно, чем со мной.
— Отвали, — пытаюсь выдавить хриплое слово, но и оно тонет в тишине его шёпота и оглушительной громкости моих слёз. Сил не осталось, вырываться не получается, а только плакать сильнее, когда Смирнов подвигается ближе и расцеловывает уже обе мои руки, словно не он полчаса назад запихивал меня в машину как ненужную куклу. — Оставь в покое.
— Не могу я, Ань, понимаешь? Не могу без тебя, хоть волком вой.
Сгребает в охапку и укачивает как младенца, а я замираю, даже слёзы, кажется, останавливаются на половине пути. Такие важные и нужные слова, но сказанные слишком поздно. Я ждала признаний от него долгих два года, но умом понимаю, что и это не искренне. Нет, он, конечно, наверняка и правда скучал, только вот не как по любимой девушке скучают. Я никогда той самой не была, и никогда уже не стану.