Нельзя было влюбиться в кого-нибудь другого? Артем плохой человек. Он злой и вспыльчивый, он бабник и собственник, он шел по головам ради карьеры и разбил сотню и одно сердце. Артем ненавидит проигрывать, частенько ввязывается в драки и садится нетрезвый за руль. Он не умеет контролировать агрессию, любит поколотить грушу в зале или стену, если до зала далеко. Может напиться в слюни, а теперь ещё и курит. В нем ни черта хорошего нет, кроме восхитительной внешности.
Но я люблю каждый из его недостатков.
— Просто отпусти, как спокойно отпускал каждое утро, — шепчу хрипло, заглядывая в глаза. Вижу в них замешательство и намеки на злость. Снова. Бесят мои слова. — Ты никогда не страдал, когда я уходила. Сделай так же и сейчас: отпусти молча. Даже отвозить меня не надо, такси вызову.
— Ты меня любишь, — почти обессиленно говорит.
— А ты меня нет.
— Я не могу отпустить тебя после этих слов, Ань. Ты сказала, что любишь.
— А ещё я сказала, что меня это убивает и что это безответно, но тебе как обычно плевать, и ты слышишь только то, что хочешь слышать.
— Меня никто никогда не любил, — у меня ощущение, что он сошел с ума за эти пару минут. Глаза обезумевшие, дыхание сбито, кажется, даже слышу, как быстро стучит его сердце.
— И я не буду, если разрешишь мне уйти и забыть о тебе и этих дурацких чувствах.
Слёз уже не осталось, а вот обида давит с новой силой. Информация о влюбленности так сильно пришибла Артема, что он стоит и просто смотрит на меня, лихорадочно бегая глазами по лицу. Он никогда не замечал. И даже предположить не мог. На самом деле думал, что приезжаю к нему трахаться потому что сильно хочется, придурок.
— Нет, Ань. Теперь ты отсюда не уйдешь.
Замашки собственника, то, что люблю в нем меньше всего. Это и правда немного раздражает.
Опускаю голову и прикрываю глаза, не зная, что сказать. Взрослый мужик делает мозг похлеще новорожденных, у меня в голове уже давно перемолотая сотню раз мука, честно.
— Не думаю, что твои подружки будут рады видеть меня здесь, когда ты будешь приводить их, — он всегда говорил, что я змея, но я намеренно хочу сделать ему больно. Надоело страдать одной, пусть хоть немного примет участие.
— Да нет никаких подружек, блядь!
Он не договаривает. А я не успеваю понять.
Он просто целует меня. Жарко и страстно, как умеет только он один. Поцелуй, от которого я плавлюсь и мысленно ругаю себя за слабость перед ним. Сдаюсь буквально с одной секунды, и даже сопротивляться не пытаюсь.
Я просто не могу…
— Ань, я так долго ждал, ты представить не можешь, — его поцелуи переходят на шею, а у меня под веками снова собираются слёзы, когда я чувствую его так близко.
Он усаживает меня на столешницу, кусает нежную кожу и сжимает руками бедра, зная, что я не дам отпор. Пользуется. Привык так.
А я не сопротивляюсь. Не могу, нет сил на это. Потому что люблю придурка так сильно, что даже минута рядом походит на счастье.
Запрокидываю голову и провожу ладошкой по коротким волосам, чуть не мурлыча от наслаждения. Не успеваю понять, куда девается одежда, только чувствую губы везде, целующие до ожогов, до отметин, до поехавшей в очередной раз крыши. Артем бубнит без умолку, но мне уже плевать на все, лишь бы только не смел останавливаться и прерывать наслаждение.
Дрожу. Открываю рот в немом крике и дрожу, как будто сижу на снегу голой. Колотит неистово, когда кожа к коже и глаза в глаза, когда он входит, не прерывая зрительного контакта и замирает внутри, поглаживая пальцем щёку.
— Ань, ты такая красивая.
Боже…
И первый толчок после таких слов убивает. Он сбрасывает с обрыва и не даёт раскрыть парашют. Он лишает возможности дышать и разумно мыслить, он лишает всего.
— Тём, — шепчу, прерываясь на вздохи. Он двигается медленно, но резко, до сих пор глядя прямо в глаза, тем самым убивая окончательно.
Не контролирую себя. Не хочу. Не хочу думать о том, насколько это неправильно или правильно наоборот. Я не хочу. Анализировать не хочу и пытаться найти себе оправдание.
Я. Не. Хочу.
Я хочу целовать Смирнова. И я целую. Гладить плечи и врезаться в них ногтями до боли, когда хорошо настолько, что на стену лезть хочется. Я хочу стонать его имя, и я делаю это. Я хочу признаваться в любви.
— Я люблю… Господи, Смирнов, я так сильно тебя люблю.. ах… Да! — он двигается резче, ускоряется, наклоняется, чтобы захватить в плен губ такую чувствительную грудь, вознося на вершину наслаждения. Царапаю спину и не могу контролировать стоны, когда его рука опускается вниз и дарит те ощущения, которых катастрофически не хватало.