Потом закончилась чтение. Все спрашивают: как? И Леночка, и Олечка сказали: «Прелестно, роли очаровательные». И Елена Образцова добавила: «Мне очень нравится, чудесная роль, и в общем все хорошо».
И вдруг до моего сознания доходит, что две примадонны — это Оля Аросева и Елена Образцова, а поклонница, которая там чуть-чуть затесалась и на которую я не обратила внимания, — это я. Я была потрясена. Думала: почему же меня не предупредили, что две роскошные роли будут играть две прекрасные актрисы, а я получу здесь небольшую, подсобную роль…
И когда до меня это все дошло и спросили о моем мнении, я сказала: «Мне пьеса очень нравится, две прелестные и очень подходящие роли для актрис, для Оли Аросевой и Елены Образцовой, но на третью роль, я думаю, вы найдете другую актрису в нашем театре, я играть ее не буду, потому что играть там нечего. А я всем желаю успеха. До свидания». И ушла.
Это произвело действие взорвавшейся бомбы. Я, которая никогда в жизни не отказывалась ни от одной роли! Более покладистого человека трудно представить себе в театре — и вдруг такой выверт. Они, наверное, тоже растерялись. Я уехала домой. Я была потрясена таким обманом, ведь Шура сказал: «Для вас с Олечкой». И вдруг я вижу, что мне в спектакле нечего делать. Я не поняла, за что меня так незаслуженно обижают.
Затем дня два ко мне бегали какие-то гонцы. Приходила и Оля, говорила: «Вера, ну как же, это все-таки роль, а потом — прочти, у твоей героини интересная биография». Ну не все ли равно, какая биография, этого же совершенно нет на сцене…
Тем не менее я снова прочла и подумала: а действительно, биография-то очень интересная.
Эта девушка полюбила великого тенора, стала его любовницей, родила двоих детей. Потом, чтобы все выглядело прилично, вышла замуж за своего педагога (она тоже училась пению). Но не выдержала жизни без любви и уехала от него, ушла в монастырь, но и там не нашла покоя и вот оказалась в этом доме престарелых. Что же могла пережить женщина, у которой была огромная любовь, у которой были дети от любимого человека?
Я подумала: как я понимаю эту женщину. Если бы мне так суждено было расстаться с любимым человеком, имея детей от него…
В общем, я об этой роли стала размышлять и жалеть, что всего этого нет на сцене, а есть лишь биография.
Спустя три дня я стояла в театре около лифта, когда из кабинета Александра Анатольевича вышел Виктюк. Он увидел меня и неожиданно просто спросил: «Вы любили Бориса Ивановича Равенских?» Я посмотрела на него и говорю: «Да». И он сказал: «Вы так ответили, что, я вам клянусь, вы не пожалеете, если будете играть эту роль. Я сделаю все, чтобы люди почувствовали через нее, какой вы человек. Вы согласны?» Я сказала: «Да». Он говорит: «Все, начинаем репетировать».
Так я дала согласие. Потому что если для меня есть что-то святое, то это моя любовь, которая оборвалась, любовь без единого темного пятна, ибо в ней не было ни выяснений, ни недовольства. Был восторг, он оборвался — и все. А раз это было так прекрасно, то это на всю жизнь таким и остается.
Мы начали репетировать, и я стала постепенно чувствовать симпатию к своей роли. Репетиции у нас были необыкновенные. Я думаю, любой человек, который посидел бы с нами, сказал: «Какие это счастливые люди!»
Нам всем уже много лет, мне и Оле — за восемьдесят, Леночке Образцовой — за семьдесят, возраст не детский. Но когда мы приходили, мы сразу начинали хохотать, Елена рассказывала массу анекдотов, Оля ей не уступала. Находилась такая, как это называется, запретная лексика, которая была очаровательна, потому что все произносилось талантливыми людьми в ту минуту, когда всем хотелось веселиться.
Виктюк рассказывал нам об этой пьесе, говорил о том, какая в ней звучит музыка и как она поднимает всех людей, и этих божественных примадонн, которые могут чертыхаться, завидовать, хотеть быть более знаменитыми, чем есть, и даже продлить то, что есть, до бесконечности. И при этом одна не уступает другой, и в этом — очарование их профессии. Невозможно обвинить актеров в том, что они желают быть вечно любимыми, вечно прекрасными — ведь это черты артиста. Когда мы смотрим на себя в зеркало и видим уже старое лицо, серое и некрасивое, каждая из нас думает: ладно, я подкрашусь, у меня будут длинные реснички, яркие губы, хороший цвет лица, великолепные волосы, и я, в общем, могу выглядеть женщиной, которая любит или которую любят, а значит, я молода, и значит, мне не восемьдесят, а может быть, пятьдесят, а может быть, сорок, а может, даже шестнадцать. Потому что возраст — это качество души актера.