Финал, когда вошли дочери, родные, я играю спокойно, ведь каждый из нас умеет быть на людях спокойным, а наедине с собой чувство катастрофы может довести до смерти. Снова музыка, снова проводы, возгласы, шампанское, веселый смех провожающих, пустеет сцена, я одна на сцене, тускло светит люстра, рояль, пустота, и я, слушая финал «Травиаты», смеюсь над собой, цепляюсь за рояль, иду вокруг него, и смех переходит в отчаянный крик. Я одна у рояля, упали руки, поникло тело, погас свет. Может быть, обморок, может быть, смерть. А если это жизнь, то она, эта жизнь, еще мертвее смерти.
А когда зажигается свет, звучит музыка, артисты весело кланяются, я сижу в той же позе у рояля и грустно, тихо улыбаюсь чему-то своему. Может быть, прощаюсь, может быть, благодарю, может быть, мечтаю… Все тихо для меня… Умиротворение. И снова вспоминается Северянин:
Я описала не только свою роль, но и себя в этих обстоятельствах, я прожила на сцене безумную жизнь, обрела безумную любовь, несказанное счастье, возмездие и тихую печаль. Интересно, что Андрей Сергеев как-то сказал обо мне:
«Я не знаю, кого я люблю больше: лучезарную, русскую, всеми обожаемую Верочку Васильеву или скрытую в ней одинокую, нервную, не уверенную в себе неизвестную актрису, которую, по-моему, любит, но боится она сама».
Моя жизнь
Слабость велика, сила ничтожна.
Когда человек родится, он слаб и гибок; когда он умирает, он крепок и черств.
Когда дерево произрастает, оно гибко и нежно.
И когда оно сухо и жестко, оно умирает. Черствость и сила — спутники смерти.
Гибкость и слабость выражают свежесть бытия. Поэтому что отвердело, то не победит.
Вспоминаю 2000 год. Нашему театру 70 лет, 52 года моей работы в нем и мое 75-летие. Какие цифры!
Сколько за этим стоит: и моя жизнь, и жизнь целого поколения, и смена социального строя — замена другим, пока не совсем понятным, смена театральных поколений, уход из жизни многих великих людей, уход из жизни близких мне людей и новое поколение, властно завоевывающее жизнь.
На юбилее театра, который был неожиданно грустным (но другим он и не мог быть, праздник отражал нашу реальность, довольно трудную), я закончила свое выступление словами: «Ах, я давным-давно не та…»
И эту главу о своей жизни я могла бы так и назвать: «Я давным-давно не та…»; да, пожалуй, в жизни я уже другая. С возрастом я стала больше внимания уделять своему внешнему виду. Утром встаю и сильно себе не нравлюсь: лицо серое, глазки маленькие, губы бледные — в общем, смотреть на себя не хочется. И тогда я начинаю подправлять природу — подводить глаза, пудрить лицо, подкрашивать губы и ресницы — и когда становлюсь похожей на себя привычную, немного утешаюсь, надеваю платье, и если вес все тот же, я для себя становлюсь прежней. Ну а если надо идти на торжественное мероприятие, тут уж стараюсь побольше… Я всегда смотрю на себя в зеркало перед выходом на улицу. Зима, холодно, перебираю в уме, какую надеть шубу, какую шляпку или меховую шапочку, какие сапожки: удобные, но менее элегантные или более нарядные, но в которых устают ноги. Наверное, надену те, что удобнее. И вот любимое пальтишко из черной каракульчи (я сшила его тридцать лет назад, а потом реставрировала) с черным песцом и черная шляпа из такого же меха. Конечно, лицо слегка подкрашено (без тонального крема оно такое невыразительное), подведены глаза и губы. Надвинув на пол-лица шляпу, я выгляжу вполне прилично. Благополучная дама, которая знает, как нужно одеться в ее возрасте. Вообще, надо сказать, я оказалась на старости лет модницей, всегда что-нибудь хочется купить, сшить, надеть, побаловаться нарядом, как в молодости.