— Будем! — решил Паша и неторопливо взял. дозу. Малыш с Бидоном принимали тяжело: бил колотун. Справились наконец, захрупали яблочком. Потом притихли, прислушиваясь к внутренней своей жизни.
— Лучше, — подумав, решил Бидон, а ненасытная душа Малыша не желала останавливаться на достигнутом:
— Хорошо, но мало.
— Больше от меня не ждите, — предупредил Паша. — Пойдите погуляйте у метро. Может, что и перепадет.
Малыш и Бидон молча согласились с ним и пошли к дыре.
— О чем будем говорить? — спросил Паша.
— О твоих делах.
— Давай лучше о твоих, — не согласился Паша. — У ментов дел — по горло, и все завлекательные.
— О завлекательных делах потом, за дружеским столом. Если подружимся. А сейчас о твоих делах. Незавлекательных. Малопривлекательных.
— Ух ты! — картинно удивился Паша. Хотел было продолжить, но передумал. Решил подождать, что предъявит Сырцов.
— Именно. Сначала «Ух!», затем «Ах!» и в финале «Ох!».
— Следовательно, сперва удивишь, а в конце попугаешь, — понял догадливый Паша.
— Удивить — удивлю. Но пугать не буду, сам испугаешься.
— Удивляй, — разрешил Паша и, демонстрируя нешибкую свою заинтересованность в разговоре, улегся на бетонный брус ногами к Сырцову.
— Может, удивляя, тебе и пятки почесать? — тихо спросил Сырцов.
— Разуваться лень, — легко ответил Паша.
Подавив в себе мелкого беса неконтролируемого раздражения, Сырцов улыбнулся и сказал без эмоций:
— Как хочешь. А сообщить хочу тебе следующее: я слышал запись твоего разговора с Марией Елагиной, в котором ты за пятьсот баксов поведал ей о весьма пикантных подробностях смерти писателя Владислава Фурсова.
Паша, естественно, ответил так, как и предполагал Дед:
— Мало ли какую лапшу можно навесить на уши доверчивой дамочке для того, чтобы денежку выбить. — Паша был по-прежнему спокоен и ровен, но позу переменил — сел. — Бомжу существовать-то надо.
— Все так, все так, — с удовольствием согласился Сырцов. — Но одно только слегка смущает: доверчивая дамочка убита. Я думаю, что теперь запись этого разговора может сильно заинтересовать тех, кто ведет расследование убийства Елагиной.
— Кассета в ментовке? — быстро спросил Паша.
— Насколько мне известно, пока нет.
— У тебя?
— А если у меня? — задал провокационный вопрос Сырцов. Но поддался Паша, не засуетился, не замельтешил. Сказал насмешливо:
— Тогда я спокоен.
— А если нет, тогда ты не спокоен, — сделал логический вывод Сырцов.
— Что ты от меня хочешь, Жора? — подумав, задал главный вопрос Паша. Не было в нем ни алкоголической расслабленности, ни ленивой беспечности после принятой полторашки.
— Продолжения рассказа, которое ты обещал Маше за двести долларов.
— У тебя двести долларов есть?
— Двести долларов — плата за мое молчание.
— Значит, хочешь, чтобы я и тебе лапшу на уши повесил.
— Лапши не хочу.
— А кроме лапши у меня ничего нет.
— Ты подумай, подумай хорошенько, Паша!
Паша скорчил личико, изображая думающего человека, энергично почесал затылок и в заключение развел руками. Издевался, сволочь.
— Подумал, Жора. Нетути, ничего нетути!
Очень хотелось сделать ему больно, очень. Чтобы истинно исказился личиком, чтобы охнул жалобно, чтобы заскулил. Но Сырцов на первый раз сдержался. Вздохнул, поднялся с балки и дружелюбно посоветовал на будущее:
— Ты еще подумай, Паша. Может, надумаешь. А я днями забегу.
— Забегай, — ответил Паша непонятно. — Такому гостю всегда рад. Только в следующий раз поллитра захвати.
— А который из этих, — ни с того ни с сего спросил Сырцов, кивнув на картонные домики, — твои апартаменты?
— Крайний справа, — охотно ответил Паша. — Весь из коробок «Филипп Моррис». Когда-то мои любимые. Помнишь, они еще в пластмассовых пачках были?
— Не помню, — признался Сырцов.
— Молодой, — сообразил Паша и весело попрощался: — До скорого, мент!
— Бывай, бомж, — соответственно откликнулся Сырцов и направился к дыре. Просунув в нее правую ногу, обернулся. Паша Рузанов смотрел на него и скалился. Издали вовсе не бомж — так, жизнерадостный и неозабоченный праздный гражданин. Поймав сырцовский взгляд, он поднял руки и скрестил их в рукопожатии. По-начальнически приветствовал.
Глава 21
Зачастили к нему визитеры, ох, зачастили. Не успел за собой дверь закрыть как следует, как пришлось опять открывать: наглый незамолкающий звонок требовал. Коляша ворвался и без приветствий приступил к делу:
— Жора, каждая минута дорога! Ты про магнитофонную запись что знаешь?
— Запись звука, которая на магнитной ленте делается через микрофон, — серьезно ответил Сырцов. Коляша поморгал, понял, что сам дурак, приостыл, отбрехнулся:
— Да ну тебя!
Сырцов с готовностью открыл уже захлопнувшуюся дверь и ожидающе посмотрел на Коляшу. Тот не понял:
— Ты чего?
— Быстренько сделаем «Да ну тебя!». Ты за дверь, и меня для тебя нет. А я спокойно чайку попью.
— Да пошел ты! — разозлился Коляша. Сырцов сразу же пошел. В комнату. Вне себя Коляша заорал: — Кончай выпендриваться!
— А ты по-русски говори, — уже из комнаты посоветовал Сырцов. Усмирял.
— Тоже мне, Корней Чуковский! — обнаружил кое-какую эрудицию Коляша, войдя в комнату вслед за Сырцовым. — Все в смирновские игры играешь. Не надоело?
— Пока нет, — с трудом сдержался Сырцов. Он, сидя на тахте согнувшись, расшнуровывал дорогие, с цветовыми переливами итальянские башмаки. Коляша без охоты плюхнулся в кресло и стал наблюдать за этой операцией. Дождался, когда Сырцов освобожденно пошевелил пальцами в носках, вздохнул и потребовал ответа:
— Ты серьезно говорить будешь?
Сырцов отнес башмаки в прихожую, вернулся, гулко топая пятками, опять уселся напротив Коляши и напомнил:
— Я вчера пытался поговорить с тобой серьезно. Ты не захотел.
— А сегодня ты не хочешь, — мрачно подытожил Коляша.
— Пока размышляю по этому поводу, — признался Сырцов. — Хотя что тут размышлять: твой первый вопрос в дверях все объяснил. Насколько я понимаю, ты всерьез потряс Мишаню и он поведал тебе, что я силой отобрал у него кассету с важнейшей информацией, которая была известна тебе только в устном изложении покойной Марии Елагиной. Сделав так, ушлый Мишаня убил двух зайцев: прекратил нравственное — или физическое, Коляша? — насилие над собой с твоей стороны, умело перенеся твой артиллерийский обстрел на меня, и не позволил тебе раскручивать его дальше, потому что понимал: ты, как всякая недостаточно квалифицированная ищейка, сей же момент переключишься на меня. Переключайся, Англичанин. Я тебя слушаю.
— Кассета у тебя?
— У меня.
— Продай. Хорошо заплачу. Очень хорошо заплачу.
— Насчет купли и продажи у нас уже был разговор.
— Саша пытался купить тебя. А я хочу купить кассету.
— Не вижу разницы. В любом случае вы покупаете меня.
— Тогда просто скажи, что в ней.
— Неужто Мишаня тебе не рассказал, что в ней?
— Рассказал. Вообще. А мне нужна профессиональная оценка этих сведений. Твоя.
— Значит, рассказал, — страшно обрадовался Сырцов. — Ишь какой молодец, рассказал! Взял и рассказал!
— Ты чего веселишься? — подозрительно спросил Коляша.
— Радуешь ты меня, Англичанин, наивностью своей радуешь. Ты — как дитя, — рассмеялся Сырцов и вдруг стихи задекламировал: — «Простим угрюмство — разве это сокрытый двигатель его? Он весь — дитя добра и света, он весь — свободы торжество!»
— Ты чего? — испугался Англичанин.
— Спиридонов эти стишки Блока всегда Деду читает. А я тебе.
— Зачем? — ни хрена не понимая, на всякий случай спросил Коляша.
— А затем, что ты, хотя и дитя добра и света, но и дурачок к тому же. Ты что, всерьез веришь; что кассета эта в одном экземпляре? Ты что, полагаешь, что Мишаня ее не скопировал? Ты что, думаешь, что у Маши в запасе не было еще одной копии? А если ты так не считаешь, не думаешь и не полагаешь, то для тебя есть возможность поразмышлять над тем, так ли важна информация, заключенная в этой дурацкой кассете.