— А если я тебя? — продолжал заводить качка Сырцов. Но качку ответить не удалось: во-первых, интеллектуальная реакция на уровне дождевого червя, а во-вторых, вернулась Эля и доложила:
— Вас ждут, Георгий Петрович.
— Не скучай без меня, красавчик, — пожелал качку Сырцов и последовал за Элей. Крепенькая жопка, умиротворяюще, мягко перекатываясь в движении, маячила перед ним, и Сырцов ощутил себя истинным мореходом, зачарованно стремящимся к этому маяку.
Прошли пентхауз насквозь и вышли на крышу-дворик, где Сырцов совсем недавно гонял чаи-кофеи с прелестной дамой Светланой Дмитриевной, ставшей нежданно-негаданно его клиенткой и любовницей. По крыше-дворику вдоль ограды сосредоточенно бегал весь в белом (белая рубашка, белые шорты, белые носки, белые теннисные туфли) Валентин Логунов, муж Светланы Дмитриевны, которому, выходит, он, сыщик Сырцов, наставил ветвистые рога. Но не чувствовал почему-то укоров совести доблестный сыщик. Логунов продолжал наматывать круг за кругом. Сырцов, стоя, ждал окончания сеанса.
— Сто! — торжествующе возгласил Логунов и быстро, местами опять сбиваясь на бег, направился навстречу Сырцову.
Знакомое почудилось Сырцову в этом аритмичном переходе с бега на шаг и с шага на бег. Но поразмыслить над этим не удалось: протягивая для рукопожатия руку, Валентин Логунов уже говорил:
— Ради всего святого, прошу простить меня. Сто кругов — моя ежедневная норма. Я упрям, но не тверд, и поэтому, если хоть один раз позволю себе не выполнить урок — пиши пропало: природная лень навсегда похоронит все благие намерения. Извинения приняты, Георгий Петрович?
— С полным пониманием, — успокоил интеллигентного собеседника Сырцов, а сам неинтеллигентно укусил: — Вы мою визитку на бегу прочли?
Логунов жизнерадостно захохотал, обмахиваясь белым же пуловером, который он снял со спинки замысловатого белого стульчика. С Москвы-реки тянул свежий ветерок, и банкир связал на шее рукава пуловера так, чтобы прикрыть им влажную на спине рубашку.
Отодвинул от стола под немыслимым зонтом стул для Сырцова, стоя, проследил, чтобы тот уселся, сел сам. И только после этого:
— Судя по всему, вы опасный собеседник, Георгий Петрович.
— Когда как, — признался Сырцов и речи не продолжил: вытягивал Логунова на первый ход. Не удалось.
— Вы пришли ко мне в дом, вы хотели видеть меня. Вероятно для того, чтобы сообщить мне нечто важное. Я все правильно понял? — задав вопрос, Логунов нажал кнопку, вмонтированную в столешницу. Тотчас явилась Эля. — Эля, не в службу, а в дружбу, сообрази нам что-нибудь. — И Сырцову: — Виски, коньяк?
— Стараюсь днем не употреблять, — мрачно признался Сырцов. Ловко, ловко раскручивал его банкир этот хренов.
— Ну, а я тем более. Тогда кофе, чай?
— Чай, — назло себе потребовал Сырцов, хотя хотелось кофе.
— Нам чаю, Эля. — Логунов дождался, когда уйдет горничная, напомнил задумавшемуся Сырцову: — Я слушаю вас, Георгий Петрович.
— Я пришел, Валентин Константинович, не для того, чтобы сообщить нечто важное для вас. Я пришел расспросить о важном для всех нас.
Он специально построил фразу так, чтобы собеседник зацепился за три последних слова.
— Как это — для всех нас? То, что важно для вас, может быть совсем неважно для меня, — высокомерно заметил Логунов, но тут же и спохватился, после малой паузы: — А то, что чрезвычайно важно для меня, вероятно, совершенно неважно для вас. Мы ничем не связаны, дорогой Георгий Петрович.
Надо было бить по голове. Увесистым дрыном.
— А Ксения?
— Так, — сказал Логунов и указательным и большим пальцами правой руки помял־ через прикрытые веки глазные яблоки. Повторил: — Так.
— Вы знали, что Светлана Дмитриевна пригласила меня, чтобы я разыскал Ксению? — задал вопрос Сырцов и сам же быстренько на него ответил: — Конечно, знали. Иначе вы не приняли бы меня сегодня.
— Недавно узнал от Светланы, — признался Логунов.
— Недавно.— это сразу после убийства Марии Елагиной?
Неожиданно у стола возникла Эля с большим подносом. Ах, как ты не вовремя, курочка! За это Сырцов, пока она сервировала стол, незаметно и ласково погладил ее по упругой заднице. Сдержанная была девица: никак не отреагировала. Тогда он погладил во второй раз. Она разобралась с чайниками, чашками, тарелками и прочей посудой, опустив поднос, повернулась и глянула на Сырцова. Без возмущения, без тени раздражения, без смущения. С оценивающим любопытством. Следовало, следовало бы вплотную заняться дамочкой. Но эго занятие на потом.
— Вы не ответили на мой вопрос, Валентин Константинович.
— Ах да. Скорее всего, именно так.
— Как вы думаете, почему Светлана Дмитриевна сначала скрыла от вас этот факт, а потом вот так, вдруг, решила рассказать все?
— Скорее всего, Светлана сильно перепугалась и каким-то странным, я бы сказал, истерическим образом связала бегство Ксении со смертью Маши. Мне не хотелось говорить, но я вынужден сказать: Светлана — крайне возбудимый человек, каждую минуту находящийся на грани срыва.
— Это почему она сказала. А почему сначала не говорила, скрывала?
— Потому что я не одобрил бы этого ее поступка.
— Вея так спокойно относитесь к судьбе дочери?
— Я слишком уважаю свою дочь, чтобы с помощью сыщика искать ее.
— А без помощи сыщика?
— И без помощи сыщика тоже. Ксения — умный, твердый, сложившийся человек, способный самостоятельно решать, как ей жить.
— Светлана Дмитриевна страстно любит свою дочь, вы ее безмерно уважаете. Так все же почему она ушла из дома?
— Надеюсь, Светлана подробно изложила вам возможные причины. А мне, извините, не хочется строить догадки.
— Допустим, я нахожу Ксению, а она отказывается возвращаться домой. Ваши действия.
— Никаких действий.
— Так безразличны к судьбе дочери?
— Совсем наоборот: она с абсолютным безразличием относится ко мне, — с горечью признался Логунов и не удержался от откровенности: — Я для нее — пустое место. Иногда мне, впрочем, кажется, что я пустое место для всех в моем доме.
— Не считая горничной Эли, — внес уточнение Сырцов.
— Что вы хотите этим сказать? — с холодной враждебностью осведомился Логунов.
— Насколько мне известно, она — ваша любовница, — мимоходом, как о само собой разумеющемся, ответил Сырцов.
Не было вопросов типа: «Откуда вы знаете?», «Кто сказал вам эту глупость?», наконец, «Да как вы смеете?». Логунов помотал ложечкой в чашке (ни он, ни Сырцов не сделали ни глотка), усмехнулся и заметил:
— Можно быть пустым местом и для любовницы. А может, все-таки выпьем, Георгий Петрович? Чай-то, как видно, не особо в нас лезет.
Если виски со льдом, да в дозах, принятых у новых аристократов, — ни один гаишник не учует. И, может, из Логунова еще что-нибудь выскочит. Сырцов сделал лихое лицо и по-гусарски отчаянно решился:
— А что ж!
И снова звонок, и снова молчаливо вопрошающая Эля.
— Бутылку виски, лед и соленых орешков, Эля! — распорядился Логунов.
— Много пьете? — нахально спросил Сырцов, когда Эля ушла выполнять задание.
— Приходится, Георгий, — опустив сырцовское отчество, признался Логунов. — Презентации, официальные визиты, длительные переговоры, приемы — все под звон бокалов, стаканов и рюмок.
— Тяжелая работа.
— А вы не смейтесь. Действительно тяжелая. — Подумав, добавил: — И грязная.
Отрешенная (где там любезная улыбка?) Эля поставила на стол миску с цилиндрическими кусочками льда, блюдо с миндалем и бутылку «Джим-Бима».
— Бурбон! — обрадовался Сырцов. — Что мне доктор прописал!
— Ценитель? — осведомился Логунов.
— Дружу с ценителями.
Разлили по первой, разбросали по стаканам лед, сделали по глотку и одновременно взглянули друг на друга: а дальше что? Так и не решив, глотнули еще раз. Вроде бы пришло нежное тепло.
— «Джим-Бим» — и виски,и как бы не виски, — сказал Логунов. — Когда пьешь, забываешь о его крепости. Это весьма приятно, но и весьма рискованно.
— Пьянство вообще — зона рискованного земледелия, — охотно вступил в умственный разговор Сырцов.