— Опять ты.
— Опять я, — согласился Сырцов и вынул для обозрения из пластиковой сумки «Распутина». Проследил за положительной реакцией Малыша и спросил: — Паша где?
— У себя отсыпается.
— Там? — Сырцов кивнул на теремок из коробок «Филипп Моррис».
— Там, — хрипло подтвердил Малыш и тоже кивнул, на «Распутина». — Это ты ему?
— Уж кому получится, — непонятно ответил Сырцов и направился к теремку.
Павел Юрьевич Рузанов спал. Спал бесповоротно и самозабвенно, спал, как люди спят глубокой ночью, хотя и был полностью одетым. Лишь скороходовские сандалии отставлены в сторонку. Под изучающим сырцовским взглядом Паше во сне вдруг стало неудобно: он сморщил лицо, застонал, дважды перекинул себя с боку на бок и, хотя очень не хотелось, все же проснулся. Моргая, посмотрел на Сырцова и, как попка, повторил слова Малыша:
— Опять ты.
— Как договорились, — сказал Сырцов и поставил на асфальт рядом с полосатым матрасом «Распутина». Хотелось посмотреть, как будет радоваться водочке гебист — коммерсант — алкоголик. Обрадовался, конечно, алкоголик, реалистично обрадовался, достоверно. С шальным блеском в глазу, с кривой улыбочкой, с трясением рук. И с репликой подходящей:
— Ну, ты — молоток!
— Выпьем! — предложил Сырцов.
— А то! — восторженно отозвался Паша.
Устроились на привычной бетонной балке. Малыш и возникший ниоткуда Бидон маячили в отдалении, делая вид, что беседуют.
— Позовем? — спросил Паша.
— Как хочешь. Бутылка — твоя.
— За какие такие заслуги-услуги?
— Которые ты мне окажешь.
— Бидон, стаканы тащи! — громко приказал Паша, совсем не заботясь тем, что ему придется оказывать услуги бывшему менту.
Бидон скрылся в конуре, а Малыш подошел к балке и расстелил на ней листы бесплатного «Рекламного вестника». Обеспечивал прием по вышнему разряду. Но закусь была все та же: два яблока, извлеченные из кармана Малышом и им же разрезанные на восемь ломтиков каждое. Вернулся Бидон и поставил четыре граненых стакана в ряд. Не стесняясь, Сырцов взял один из них и рассмотрел на свет. К его удивлению, стакан был мытый. И Бидон его окончательно успокоил:
— Да не дергайся ты! Водка все дезинфицирует.
Водочка заставляла вздрагивать, укладываясь в желудке, потихонечку согревала, дарила беззаботность, развязывала языки.
— Хорошо! — решил в связи с этим воздействием водочки Малыш. Уже приняли по третьей, уже готовились к неспешной беседе, уже смотрели друг на друга с симпатией. Единственно возможный вариант социального примирения!
— Приятно, — дружески поправил его Бидон.
— Надолго ли? — задал философский вопрос Сырцов.
— Сейчас приятно. А это главное. Сейчас! Сию минуту! Сие Мгновение! Остановись, мгновение, ты — прелестно! — продекламировал Бидон и приступил к разливу остатка.
— Лингвист, — похвастался за него Паша. — В Университете дружбы пародов имени Патриса Лумумбы преподавал.
— А ты — гебист, — совершенно правильно изволил отметить Сырцов. — В сером здании на Лубянке куковал.
— Это ты к чему? — осторожно полюбопытствовал Паша.
— Есть такая картинка. Парализованная старушка в кресле. И рядом — развалившаяся усадьба.Картинка называется «Все в прошлом», — выказал с намеком эрудицию Сырцов.
— Хочешь меня завести? — загорелся Паша.Не стоит, Жора.
— Тебе обязательно надо жить в конуре?
— Обязательно.
— Неужели и родственников никаких нет, у которых пожить первое время можно? А потом па работу устроиться и свой уголок найти?
— Ну, родственники у всех есть, — сообщил Паша. — Бидон, у тебя родственники есть?
— А как же! — обрадовался Бидон. — Сын. В частном банке служит. Говорят, большие деньги зашибает.
— Хочешь к нему? — спросил Паша.
— Ни в коем разе. Скучен, бездарен, говнист.
— А ты. Малыш? — вопросил вторично Паша.
— Что — я? Что — я? — элегически начал Малыш. — У меня жена — форменная ведьма. А разве с ведьмой можно жить?
— Сдохнете вы все здесь вскорости, — жестко предсказал Сырцов.
— Все сдохнем, — согласился Бидон. — И ты тоже.
— Но не вскорости.
— Какая разница? — Бидон поднял стакан. — За свободу! За свободу, которая у нас есть!
Как же за свободу не выпить? Выпили. Паша немногочисленными зубами укусил осьмушку яблока и сказал просветленно:
— Мы — свободные люди, Жора. Единственные в этой стране.
— В нашей, — автоматически поправил Сырцов.
— Что — в нашей?
— В нашей стране.
— Ага. В вашей. Но не нашей.
— «Все те же мы: нам целый мир — чужбина. Отечество нам Царское Село!» — возгласил Бидон и плавным движением правой руки указал на картонные домики.
— Свободные! — разозлился Сырцов. — Свободные — от чего? От обязанностей, да? Тогда у вас страшная свобода — свобода безответственности.
— Вы по-прежнему в плену избитых марксистских постулатов, — грустно проговорил Бидон. — «Свобода —это осознанная необходимость!» А если не осознанная? А если не необходимость? У Кропоткина...
— Подожди про Кропоткина, — перебил его Малыш и потребовал у Сырцова: — Давай деньги на вторую. Мы сбегаем.
Пришлось выдать. Малыш и Бидон удалились бодрыми и быстрыми шагами. Паша закурил «Приму».
— Все-таки что ты хотел сообщить Маше за двести долларов? — для того, чтобы Паша особо не задумывался, зачем он пришел, спросил Сырцов.
— Ничего я тебе не скажу, Жора. Ничего! — Паша блаженно прикрыл глаза. — А хорошо она во мне легла, родимая!
— Выходит, ты меня не боишься, Паша?
— Выходит. А надо?
— Подумай.
— Подумал. Не надо.
— Еще подумай.
— Не буду, Жора, я думать. Не желаю и, может быть, даже не хочу. Все кричат: думай, думай! Дерево думает? Трава думает? Цветы думают? Живут себе, цветут и пахнут.
— В одном ты очень похож на цветок. Сильно пахнешь.
— А ты меня не нюхай, — посоветовал Паша.
— Тогда пойду, — решил Сырцов. — Будь здоров.
И пошел было к дырке. Остановил его Пашин вопрос. Он ждал этого вопроса.
— Ты почему это подхватился?
Сырцов с радостью отозвался заранее приготовленным:
— Чтобы тебя не нюхать, цветок ты мой ненаглядный.
Садясь в «девятку», взглянул на часы. Было четверть первого. Опять к Деду ехать. А тут приходилось оставлять пустоту. Человечков бы ему, Сырцову, человечков, чтобы незаметно где надо топтались!
Глава 28
Чтобы не примелькаться, да и по ряду других причин он возвратился в город на старой казаряновской «восьмерке». Ему был известен график ответственной Элеонориной работы, но он взял время с захлестом: был в логуновском дворе за час до ее выхода, в восемнадцать ноль-ноль. Очень удачно пристроился за трансформаторной будкой рядом с полуразложившимся трупом «Москвича-408» и стал спокойненько ждать.
Без четверти семь появился «БМВ» глубокого синего, естественно, цвета. Нынче темно-синее богатые носят. К подъезду сей шикарный автомобиль не подъехал, скромно остановился в отдалении. И неподалеку от Сырцова, что приятно облегчало работу, ибо, не суетясь, прямо из «восьмерки» можно было рассмотреть паренька в шикарном прикиде. Паренек как паренек. Удивительно точны законы капитализма. Спрос порождает предложение. Нужны хозяевам жизни атлеты без мозгов — вот они, пожалуйста! Сколько надо? Десяток? Сотню? Тысячу? К вашим хорошо оплачиваемым услугам.
Атлет без мозгов в шикарном прикиде вылез из «БМВ» и, поднявшись на три ступеньки, уселся в тени на лавочке дворового сквера. Привычно уселся, автоматом, и стал ждать, рисуя что-то прутиком на песке. Интересно что?
Без пяти семь вырвалась из подъезда Элеонора. Без передника, без кокошника — в штатском. Атлет тотчас двинулся ей навстречу. На полпути встретились. Неслышно было, о чем они щебетали, но после щебета атлет вернулся к «БМВ» — подогнал его к подъезду и открыл багажник. Пока они выносили из подъезда,объемистые пластиковые пакеты (судя по всему, Элеонорины продовольственные запасы), Сырцов в невыносимой жажде узнать, что же рисовал на песочке атлет, незаметно рванул к скамейке. Можно было и не бегать: голая баба и мужской половой орган. Сырцов в раздражении растер ногой картиночку и вернулся к «восьмерке».