— Где же Ромка? — чтобы не отступать дальше, закричал Смирнов.
И будто на его зов из леса, покачиваясь на колдобинах, появилась сырцовская «девятка» с Казаряном за рулем.
Ксения из машины не вышла — осталась сидеть на месте рядом с водителем. А водитель Казарян и тихо бесновавшаяся Светлана подошли к дружному кружку.
— Что все это значит? — угрожающе спросила Светлана у всех.
— Здравствуйте, Светлана, — лучезарно поздоровался с ней Спиридонов.
— Все уже ничего не значит, — догадалась Светлана и резко повернулась к мирно сидевшему Сырцову. — Вы не могли бы, Георгий Петрович, довезти хотя бы до первого такси?
— Отчего же не довезти? Довезу. — Сырцов убрал ноги в салон и, открыв дальнюю дверцу, предложил: — Садитесь, Светлана Дмитриевна.
Когда они выехали за ворота, слегка успокоившаяся Светлана спросила:
— Это свидание не было нужно ни мне, ни Ксении. Оно было нужно вашей шайке?
— Шайка, она же хевра, она же воровская компания... Я не хочу, чтобы моих лучших друзей так называли, Светлана Дмитриевна.
— Хромой — это Смирнов? — ни с того ни с сего поинтересовалась Светлана.
— Да, Смирнов — хромой, — согласно вспомнил Сырцов.
— Он у вас за главного?
— Он у нас за старшего.
— Что вы намерены делать?
— Постараться не допустить возможных преступлений.
— Возможность преступлений в какой-то степени связана со мной, Ксенией, Валентином?
— Это уж вам лучше знать, Светлана Дмитриевна.
Они проезжали Мытищи. Светлана, поискав, подобрала с пола сумочку и, увидев на обочине похожую на такси «Волгу», приказала:
— Останови здесь.
— Я тебя довезу до дома.
— Останови здесь! — завизжала она.
Предполагаемое такси они давно миновали, но это ее не удержало. Она ступила на пыльный песок обочины и, не закрывая дверцы, призналась:
— С каким удовольствием я бы тебя придушила!
— К сожалению, мне как-то не хочется доставлять тебе этого удовольствия.
Она хлопнула дверцей, а он, бесцеремонно пересекая осевую, развернулся и рванул назад. В зеркальце еще долго была видна черно-красная фигурка. Глава 30
Обедали чинно, как положено у Смирновых-Болошевых. Со столовыми приборами в полном комплекте. С крахмальными салфетками, с супом из супницы мейсенского фарфора, с полным набором специй, с бутылкой красного вина к мясу, с культурными улыбчивыми разговорами пи о чем. Здесь даже богемно-хулиганистый Роман Казарян был приличен. Знающе орудовали нужными ножами и вилками, бесшумно ели суп, к вину относились как к необходимому ингредиенту обеда. Сырцов изрядно устал, соблюдая правила игры, которые знал еще не совсем твердо.
Лидия Сергеевна была и за хозяйку и за дворецкого. Она и беседу вела, и обслуживала всех: Смирнова, Спиридонова, Казаряна, Кузьминского, Сырцова, Ксению. Ксения несколько раз порывалась помочь ей, но Лидия Сергеевна останавливала ее мягкой улыбкой и твердой рукой, положенной на нервное девичье плечо.
Добили мороженое в фарфоровых же вазочках, и обед завершился, слава Богу. Первым встал из-за стола нетерпеливый в силу неудержимого армянского темперамента Роман Казарян.
— Спасибо, Лида. — Он все-таки поменял на миг личину воспитанного в традициях господина на личину московского жлоба: — Что называется, от пуза.
Лидия Сергеевна тотчас шлепнула его по вышеупомянутому пузу:
— На здоровье, Рома.
Поднялся и Смирнов, хитро посмотрел на всех, особенно на дам, и, задвигая высокий стул, сделал заявление:
— Теперь как положено у английских аристократов: мужчины удаляются в гостиную — у нас гостиной будет терраса — и предаются малым радостям жизни. Как-то: курению, поглощению спиртных напитков и неприличным беседам. Джентльмены, за мной.
— Нет! — звонко, борясь с собой, ненужно громко сказала Ксения и встала.
— Что — нет? — осторожно поинтересовался Смирнов, глядя ей в глаза.
— Мужской компании не будет, — не опуская глаз, ответила Ксения. — Я хочу присутствовать при вашем разговоре.
— Зачем, Ксюша? — неприкрыто жалея ее, спросил Дед.
— Александр Иванович, дорогой, родной, любимый! Я все понимаю, я понимаю, что вы хотите оградить меня от людской подлости, грязи и крови, что вы стараетесь сберечь, как вам кажется, чистую и наивную мою душу, что вы стремитесь сделать так, чтобы я никак не соотносилась с преступлениями уже свершенными и с преступлениями, которые могут свершиться. По первому же вашему требованию...
— Просьбе, — перебил Смирнов.
— По первой же вашей просьбе-требованию я поехала на свидание с мамой, встречи с которой я не желала больше всего на свете. И вот сегодняшняя бессмысленная и мучительная для меня операция. Вы ко мне замечательно относитесь, я даже имею нахальство полагать,что вы любите меня, но любите как неразумное дитя. Не надо держать меня в неведении, Александр Иванович, от этого мне только страшней и обидней. Я ощущаю себя тупой пешкой, которую двигают куда-то. Куда? Зачем? По какой причине? Я хочу знать, я хочу знать все.
— Ксюша права, Саша, — негромко и спокойно сказала Лидия Сергеевна.
— Подумай, что говоришь, — укорил ее — не Ксению — Дед.
— Подумала и повторяю: Ксюша права. Она — взрослый и сильный человек, и ей самой надо определиться — с кем она. Сознательно, зная все обстоятельства. И решить — по плечу ли ей эта ноша.
— В любом случае эта ноша ей не по плечу, — грустно заметил Смирнов.
— Я хочу знать. Понимаете, знать!
— Даже если это касается очень близких тебе людей?.— уже решившись, спросил Смирнов. Ксения подошла к нему, осторожно погладила по руке.
— Я хочу знать, Александр Иванович.
— Идите на террасу, — распорядилась Лидия Сергеевна, — а я здесь приберусь.
— Ты нам нужна, — напомнил Смирнов.
— Отдохните пока от церемонного обеда, — лукаво и стремительно улыбнулась Лидия Сергеевна.
— Музыку послушаем, — решил Казарян. — Ксения, я привез обещанную пленку. Тащи магнитофон.
Смирнов без сомнений занял главное место — кресло-качалку. Казарян, Кузьминский и Сырцов устроились на хлипком плетеном диванчике (диванчик подозрительно потрескивал), а Спиридонов с Ксенией — на любимой хозяевами приступочке. Из динамиков двухкассетника несся Олег Торопов с песней «О вреде табака» — про то, как директор леспромхоза по решению партийных органов бросил курить. С веселой хрипотцой звучал надменный и нежный баритон, звучал как двадцать пять лет тому назад. Как давно это было! Это было вчера!
Ксения непроизвольно шевелила губами: подпевала про себя.
Песня кончилась, и зазвучал голос, просто голос, без гитары:
«Ромка, я согласился записаться у ребят-звуковиков с условием, что одну пленку мы изготовим специально для тебя. Сейчас, записав песни, ушли деликатно ребята, оставив меня с микрофоном один на один. Я не пьян, но и не трезв, я недавно опохмеленный — то состояние, в котором можно сказать слова, непроизносимые ни в пьяном, ни в трезвом виде. Я вас, дурачков, — тебя, Санятку, Алика — очень люблю и уважаю. Позавчера... позавчера ли? Но черт с ним, не имеет значения... Я, вероятно, сильно обидел Саню, пообещав написать песню о гениальном сыщике-милиционере, который ловит преступников с закрытыми глазами. Я чуть ли не при каждой нашей встрече уличаю Алика в конформизме. Я при любом удобном случае втыкаю тебе за то, что ты снимаешь фильм по идиотскому сценарию сволочи и бездари Фурсова. Сегодня ночью я проснулся и в кошмарном бодрствовании понял, что я — большая скотина по отношению к вам. Я, почти два года безропотно проживший с изломанной и плохой девицей в доме вождя, имею ли право осуждать вас? Вас, которые через много-много лег пронесли единственное и нерушимое — дружбу троих. Пусть бьются носороги, пусть рвут друг другу глотки волки, пусть жирует и властвует самодовольная коммунистическая шпана, но ни носорогам, ни волкам, ни партийцам не дано разрушить вашу крепость чести, добра и верности. Я завидую вам, Рома, а может, хватит все на троих да на троих? Возьмите меня четвертым. Не подведу».