— Господи, и такой за старшего! — печально удивился Смирнов. — Жора, он — дурак или прикидывается?
— Прикидывается, — безжалостно определил Сырцов.
Смирнов шмыгнул носом, кося под маразматика, достал носовой платок, утер слезящиеся глаза и взрывно высморкался. После этого аккуратно сложил платок, возвратил его в карман и поинтересовался:
— Ты будешь нам служить, Леха?
— Это что, — вспомнив уроки Сырцова, встрепенулся Леха, — вы меня перевербовываете? Перевертыша из меня делаете?
— Нет, Жора, ты его не доучил, — укорил Смирнов. — Я тебе что — деньги собираюсь платить, в жопу целовать за доставленные сведения? Не надейся. Я свистну —ты прибежишь и доложишь нам все, что знаешь. Кто ты, Алексей Решетов, есть сейчас? Ответь мне.
— На этот глупый вопрос не желаю отвечать.
— Чему же ты его учил, Жора? — страдальчески полюбопытствовал Смирнов. — Бездарно отбрехиваться? Ложиться под первого попавшегося квалифицированного волкодава?
— Не под первого попавшегося волкодава, Александр Иванович, а под хорошего инструктора. Под меня, — возразил Сырцов.
— Помнишь, что Жуковский Пушкину написал? — спросил Смирнов и выбрался из кресла־качалки. Выбрался и стал напротив стула, на котором мирно сидел Леха. Леха увидел смирновские глаза и впервые в жизни испугался по-настоящему. Смирнов поморгал часто и процитировал Жуковского: — «Победителю ученику от побежденного учителя».
— Что-что, а Леха — не Пушкин, — убежденно заявил Сырцов.
— Об этом я догадался, — сказал Смирнов. — После того, как ты его заломал.
— Саня, — попросил Казарян, — может, хватит?
— Пока нет. — И Дед попросил Сырцова: — Жора!
Сырцов левой рукой поднял за грудки Леху и правым
коленом ударил его по яйцам. Очень больно было Лехе. Он прижал локти к паху и немужественно застонал. Он стонал в скверной позе и туго соображал. Смирнов, слегка модифицировав, повторил давний и самый главный вопрос:
— Теперь ты работаешь на нас, Леха?
Леха не отвечал.
— Пока у тебя отсюда два выхода, Решетов. Первый: мы сдаем тебя ментам. Отломят тебе срок или не отломят — жизнь твоя как наемника кончилась.
— А с чем вы меня ментам сдать можете? — попытался Коньком-Горбунком выступить Леха. Видимо, боль в яйцах поутихла.
— Нигде не зарегистрированный «Калашников» и показания четверых свидетелей, неудачный ты мой питомец, — популярно объяснил положение дел все тот же Сырцов. — Выход второй: мы тебя отпускаем и — есть у нас такие возможности — даем знать твоим работодателям, что тебя словили, как клопа на подушке. В этом
случае тебе тоже конец, и конец окончательный — смерть.
— Жора, — распорядился Смирнов, — возьми его игрушку и постреляй с участка художника. А я из «узи» отвечу. Их слухач, я думаю, в лесу.
— Понял, шеф, — сказал Сырцов и удалился.
Через три минуты раздалась дьявольская очередь. Вышедший во двор Смирнов пострелял из «узи» в воздух. Пострелял и вернулся на террасу.
Террорист Леха сидел как гость.
— Леша, — добро сказал Смирнов, — сейчас вернется мой друг Георгий Петрович Сырцов, и он обо всем с тобой договорится.
Вернулся Сырцов, глянул на Смирнова, глянул на Леху и приказал:
— Пошли, стрелок.
Они ушли, Сырцов и Леха. Казарян, противу кавказских обычаев, налил себе стакан водки и выпил. Кузьминский, укоризненно глянув на него, налил себе и тоже выпил. Восстановил справедливость. Смирнов, приводя в исходное еврейский автомат и вроде бы не глядя на них, спросил:
— На кого обижаетесь?
— На тебя, — тут же ответил Казарян.
— За что?
— Не говоришь. — Казарян плеснул себе еще граммов семьдесят, но не стал их выпивать, поболтал только. — Кто они?
— Догадываюсь, Рома, но не знаю. — Смирнов подошел к столу, налил и себе, выпил. Понюхал ладонь. — Главный теперь у нас — Жора. Мы старые, мы к делу не особо годные. Мы только для того, чтобы он был не один.
Глава 32
В одиннадцать ноль-ноль Сырцов спросил у секретарши:
— Когда Валентин Константинович может меня принять?
Секретарша еще раз осмотрела его и ничего не поняла. Задала ответный нейтральный вопрос:
— Как ему доложить? Кто вы такой?
— Сырцов.
— Нс знаю, не знаю, — холодно ответила тренированная немолодая секретарша. — Валентин Константинович безмерно загружен.
— У него посетители?
— Он работает с документами.
— Доложите, а? — беспомощно попросил Сырцов. Секретарша в третий раз посмотрела на Сырцова, встала, вошла в бронированный кабинет, вскорости вышла и пригласила неохотно:
— Можете войти.
Логунов от Сырцова не таился: как раз без стеснения наливал в стакан любимый свой «Джим-Бим». Увидев посетителя, предложил, не особо настаивая:
— Вам налить?
— Не надо.
Логунов выпил, ухмыльнулся и сказал, как бы на итого намекая:
— Многое вы, наверное, знаете, Георгий. Только вот что?
— Многое, как вы изволили заметить. Я видел вас там.
—׳ Так значит, это вы перепутали все милиционерам?
— Раз я перепутал, то пока не буду вас сдавать. Вы убили Машу?
— Нет, — тихо сказал Логунов, налил себе еще и прокричал: — Нет!
— У меня — все, — решил Сырцов и вышел из кабинета, украшенного картинами Целкова, Зверева и Клевера.
Пес на этот раз встретил Сырцова как уже совсем родного: встал на задние лапы, положил передние на сырцовские плечи и в размышлении глядел в глаза: целовать или не целовать? Решил, что целовать не надо, упал на четыре лапы и неспешно — рядом с Сырцовым — потрусил к дому. У крыльца дважды гавкнул, и на крыльце появился Дмитрий Федорович.
— А, сыщик! — обрадовался он донельзя и тут же огорчился. — Не появлялась у меня Ксения, не появлялась.
— Я ее нашел, Дмитрий Федорович, — доложил Сырцов.
— Да ну! — изумился персональный пенсионер союзного значения. — Вот молодец так молодец! Я тебе премию обещал, получишь премию! Заходи.
Разместились на террасе. Везло Сырцову на террасы. Дмитрий Федорович проследил, как сыщик устроился в кресле, уселся сам и крикнул в дом:
— Лукьяновна, у меня дорогой гость! — и, не дожидаясь ответа, строго и привычно приказал: — Докладывай.
— Ксения не хочет возвращаться ни к родителям, ни к вам, — коротко и по делу доложил Сырцов. Дмитрий Федорович вытянул ноги и повертел большими пальцами сложенных на пузе рук.
— Так, так, — пробормотал он, размышляя. — А на что жить будет?
— Работать, наверное, пойдет, — предположил Сырцов, а Дмитрий Федорович решил:
— Дура.
— Это выходит, каждый, кто работает, — дурак? — злобно спросила Ольга Лукьяновна, войдя на террасу с подносом, на котором чинно стояли графинчик, две рюмки и две тарелки с легкой закусыо. — Здравствуйте, Георгий.
Не дав Сырцову поздороваться с дамой, Дмитрий Федорович заорал:
— Я всю жизнь работал!
— Вы всю жизнь начальствовали, — поправила его Ольга Лукьяновна, поставила поднос на стол и направилась в дом.
— Сгинь! — крикнул ей вслед Дмитрий Федорович. Понял, что опоздал, переставил все с подноса на стол, а жостовский поднос демонстративно швырнул на пол. — Вот ведь баба! Обязательно настроение испортить надо!
Ольга Лукьяновна тотчас вернулась, подобрала поднос и опять удалилась. Старательно не обращая внимания на ее действия, Дмитрий Федорович разлил по рюмкам и предложил тост, благо Ольга Лукьяновна вспомнила имя сыщика:
— За твои успехи, Жора!
Выпили и закусили. Закусив, Сырцов сказал:
— Говорят, у вас здесь на даче зимой гость какой-то был из-за бугра. Что он у вас тут делал?
— Не помню, — тупо признался» Дмитрий Федорович. — Не помню.
— Он еще какие-то беседы вел с вашей дочерью и зятем, — подсказал Сырцов.
— А, еврейчик такой здоровый! — обрадовался тому, что вспомнил, Дмитрий Федорович. — Как же, как же! Был.
— Ну, и о чем вы с ним говорили?
— А я с ним и не говорил. Его Светка с Валькой привезли, вот они с ним и беседовали. Ну, а тебе зачем все это знать?