— А не сразу?
— Всерьез, Георгий Петрович.
— И о чем всерьез?
— О бдительности, об осторожности. Рассказал, какие мы, молодые, мудаки.
— И доказательно?
— Даже очень. Умный, сволочь.
— Почему — сволочь?
— А кто же он?
— Наверное, ты прав. Вот что, Алексей. Если произойдет нечто экстраординарное, звони мне в любое время. Смысл слова «экстраординарное» тебе понятен?
— Понятен, — тихо закипев, ответил Леха.
— Тогда запомни навсегда: мне звонить — только в экстраординарной ситуации. Усек?
— Усек навсегда, — не очень хорошо ответил Леха и напомнил: — Я очень тороплюсь, Георгий Петрович, честное слово.
— Честное слово, — повторил за ним Сырцов. — Не нравишься ты мне сегодня..
— Я не баба, чтобы все время всем нравиться, — обиделся Леха и, как положено, не прощаясь, ушел из пивной. Сырцов без охоты допил пиво, постоял, в задумчивости разглядывая публику. Настоящая здесь была публика — не с бору по сосенке, а сугубо московская. Вздохнул и глянул на часы. Пора было ехать на званый прием к Спиридонову.
Варвара Спиридонова расстаралась: прием был по высшему классу. Мужички еще толпились в спиридоновском кабинете, а накрытый на десять персон старинный стол одиноко затаился в столовой, мазохистстки ожидая собственного разрушения.
Дамы на кухне — Варвара, Лидия Сергеевна, Ксения (Ксения только неопределенными междометиями), — готовя завершающие мазки к почти голландскому натюрморту стола, сердито осуждали Казаряна, в который раз забывшего взять в гости к лучшим друзьям жену.
Мужики, которые знали забывшего старых друзей гостя (Спиридонов, Казарян, Смирнов) хлопали по немогучим плечам блаженно улыбающегося еврея, гладили по лысой, в значительной своей части, голове, громко и горестно сокрушаясь о былых непобедимо строптивых кудрях.
— Да ладно, ребята, да ладно, ребята, — беспрерывно повторял растроганный пожилой еврей, но ребята не унимались: вертели его, пробовали бицепсы, заглядывали в глаза, просили показать зубы, щупали материальчик, из которого был сшит его серый костюм. Терпение у еврея лопнуло лишь после того, как Спиридонов, расстегнув на нем пиджак, стал любовно рассматривать его аккуратное, но увесистое пузо. — Что я вам, игрушка?!
— А почему ты в наш садик так долго не ходил? — голосом милиционера-гомосексуалиста из старого анекдота осведомился нормальный экс-милиционер Смирнов.
— Да как-то разбежались мы все в разные стороны, а потом и неудобно стало навязываться... — правдиво объяснил пожилой еврей Алексей Яковлевич Гольдин и, застегнув пиджак, попросил: — Можно, я сяду?
— Кресло скромнейшему из скромных! — громко приказал Смирнов, и два балбеса, тоже не из молодых, Спиридонов и Казарян, подкатили под маленький зад редкого гостя огромное кресло. Кресло с Алексеем Гольдиным оказалось посреди кабинета, что давало возможность пожилым хулиганам, рассевшись вдоль стен, со скрытой ностальгической слезой, наблюдая, изучать приятеля юности златой и любоваться его статями.
— А он еще ничего, — решил Спиридонов. — Паричок, усики, тросточку и — просто незабвенный Чарльз Спенсер Чаплин в расцвете таланта.
— В самом расцвете таланта Чарли Чаплин был уже в пенсионном возрасте, — добавил Казарян. — На пенсии, Леха?
— А где же еще? — удивленно обиделся Гольдин.
— И хватает? — поинтересовался Смирнов.
— Чего? — опять удивился Леха.
— Пенсии.
— А-а-а, пенсии-то? Хватает. Я — второй преферансист на Москве.
— При немалом пироге, — понял Спиридонов. — А как остальные? Яша, Роза, Мишка?
— Отец двенадцать лет как помер. А зассыха Сонька с деловым своим супругом мать и Мишку с семьей в Израиль уволокли. И мои стали было за ними тянуться. Ну, а потом притихли, когда стало известно, что и как. Софка на старости лет лестницы моет, ее драгоценный на барахолке вертится. Мишка удачнее всех пристроился — по специальности на фирме, которая с нами торгует, и живет себе весело: четыре месяца там, восемь — здесь.
— Ты у них был? — спросил Смирнов.
— В прошлом году.
— Как там Роза? — осторожно задал следующий вопрос Смирнов.
Трогательно любил он Лешкину мать. Леша быстро глянул на него и ответил честно:
— Плачет. Всех ей жалко. И которые с ней там, и нас, которые здесь. Внуков и правнуков. Знаешь, сколько их у нас? Двенадцать!
Вечер воспоминаний грубо прервал сыщик Сырцов. Встав на пороге кабинета, он отвесил суровый поклон и, извинившись, сделал заявление:
— С глазу на глаз необходимы, Александр Иванович.
— Жора, не пугай, — попросил Казарян.
— Я не вас, — пояснил Сырцов и направился следом за Смирновым, который для переговоров с секретными клиентами облюбовал в этой квартире пустующую детскую.
Уселись на маленьких стульчиках, и Смирнов спросил:
— Форс-мажор?
— Намечается. Надо срочно и глухо прятать Ксению.
— Источники?
— Отец. Валентин Константинович Логунов. Час ходил вокруг да около. Очень хочет открыться до конца, но и очень боится. Но последнего крика сдержать не смог: «Спасите Ксению!»
— Считаешь, что Светлана решилась?
— А кто ее, психопатку, поймет. И другой звоночек: свежезавербованный Алексей Решетов предупредил, что сегодняшней ночью будет проведена серьезная операция, в которой, судя по его участию, задействованы крупные силы.
Смирнов натужно, с напряжением встал с детского стульчика, отпихнул в раздражении его ногой и спокойно решил:
— Сегодня же Ксении подыскиваем норку.
— Где? Мы — на просвет.
— Там, где уже просвечено, — непонятно ответил Смирнов и предложил: — За стол, боец. Выпивка и закуска по первому разряду.
— В честь чего, Александр Иванович?
— В честь кого, — поправил тот. — За таким столом наш Лешка обязательно расслабится, а потом Алик, на правах самого старого и близкого друга, ласково раскопает его в связи со странным хозяйским переплясом на даче Ицыковичей.
— Где уже, по-вашему, просвечено до конца? — настырный Сырцов хотел все знать.
— Отец Афанасий, — сказал Смирнов.
— А что! — понятливо обрадовался Сырцов. — И проверен ими до гвоздей, и неконспиративен до того, что деваться, некуда. Но согласится ли?
— Согласится, — подтвердил Дед. — Я уговорю.
— А вы — крещеный?
— И еще как! Я уйду где-нибудь в конце этих гастрономических игр, предварительно договорясь с Ксенией, а ты часика через полтора-два Ксению за бока и за мной. Хвосты отрубать вплоть до аварий будут Ромка и Витька Кузьминский. Я им скажу, чтобы кабриолетов своих нс жалели: смертельные игры начинаются.
— Начались, — поправил Деда Сырцов и вынул из внутреннего кармана кассету. — У них что-нибудь, из чего послушать можно, имеется?
— Алик! — криком позвал Смирнов, и Спиридонов тут как тут. — У тебя магнитофон есть?
— Есть какое-то говно.
— Тащи сюда.
А потом Смирнов и Сырцов слушали Коляшину исповедь. Смирнов в первый раз, Сырцов — во второй.
— И еще поэтому надо спасать Ксению, — вдруг понял Сырцов.
— Ай да Воробьев! Ай да Александр Петрович! Ай да банкир! Ай да блатарь завязанный! — бормотал Смирнов. — Ну уж коли так, то у меня неслабая идейка в запасе. На досуге ее обдумать как следует надо нам с тобой, Жора. А может, и без тебя.
— А сейчас что мне делать? — ярясь от нетерпения, потребовал задания Сырцов.
— Как уже было сказано: за стол, где закуска и выпивка по первому разряду.
Смирнов и Сырцов были последними, кого ждали за столом. Как по команде, все разом и молча уселись. Алексей Яковлевич Гольдин нервно вздохнул и, погромыхивая отодвигаемым стулом, поднялся.
— Друзья! — начал Гольдин, вдруг задумался в нерешительности и все же отчаянно продолжил: — Друзья! За этим столом трое моих истинных друзей, которым, несмотря на сорокалетнюю разлуку, я без малейших колебаний доверил бы жизнь свою, благополучие детей своих, счастье внуков. Но друзья таких моих друзей, я уверен, не могут быть хуже нас, стариков. Они лучше, они достойнее, они благороднее нас. Я хочу выпить за удивительное открытие, которое я сделал сейчас: времени нет, время выдумали деловитые евреи. Куда девались сорок лет? Их не было. Только Вчера мы в Малокоптевском сидели за Розиным скромном столом, а сегодня — за роскошным столом Варвары Владимировны. Ночь и день прошли — сутки. И за сутки я обрел столько новых настоящих друзей. Чудо! И еще раз: я хочу выпить за удивительное открытие, которое сделал только что: нет ни времени, ни пространства, а Земля имеет форму морковки или чемодана, как ей хочется. Но есть, неукоснительно есть одно: человеческая дружба, неподверженная законам времени, пространства и земных катаклизмов. За мое открытие, друзья! За дружбу, друзья!