Спустился во двор, устроился в «девятке», не включая зажигания. Так что же хочет от него Леха Решетов? Он — с ними? Провокация, чтобы выманить его из дома и без излишних хлопот кончить? Тогда слишком, слишком все противоречиво и путано: похищение Любы, точное расписание контактов, жесткие, очень точно просчитанные условия обмена и тут же дурацкий непрофессиональный вызов Алексея Решетова. В любом случае два этих звонка должны заставить Сырцова быть во всеоружии. Скорее всего звонки эти не связаны между собой, по крайней мере никак не скоординированы. Ну что ж, посмотрим на Леху. Сырцов включил мотор и поехал на свидание со своим осведомителем.
В ночной тени деревьев недалеко от кассы стадиона стояла маленькая черная, скорее всего, заграничная машина. Сырцов оставил «девятку» метрах в тридцати от нее и пешком дошел до иномарки. Малолитражный «мицубиси». Решетов не оборачивался: видел Сырцова в зеркале заднего обзора.
— Угнанная? — спросил Сырцов про автомобиль, склонившись к полуоткрытому оконцу.
— Не своя же, — ответил Леха.
— Тогда от греха в моей поговорим, — решил Сырцов и, не ожидая реакции Решетова, вернулся к своей «девятке».
Вскоре стокилограммовый Леха грузно, до легкого сотрясения «Жигулей», плюхнулся на сиденье рядом.
— Говори, — вторично приказал Сырцов.
— Сегодня, вернее вчера, в половине двенадцатого ночи группа в составе шести человек похитила девушку по имени Люба, — доложил вкратце Леха.
— Ты был в этой группе?
-Да.
Сейчас бы на коротком замахе рукояткой ножа в висок скотине и поговорить уже как следовало бы. Не вежливые диалоги разводить, а давить и давить, слушая сбивчивые от страха откровенные монологи.
— Твоя задача?
— Прикрытие главного.
— Кто главный?
— Ростислав.
— Как выманили Любу на улицу в такое позднее время?
— Ростиславу было известно, что родители Любы на даче и она в квартире одна. Он позвонил ей и сказал, что у него срочное сообщение от Георгия Петровича Сырцова. Она и выскочила.
Ох, Люба, Люба! Легковерная душа! Но не это произнес вслух Сырцов.
— Сопротивлялась?
— Не успела. Сразу же наручники, пластырь на рот и за ноги в «джип».
— Куда спрятали?
— За Сокольниками в лесу склады такие из железа. Там, в одном из этих ангаров, подвал довольно солидный. Вот туда.
— Охрана?
— Оставлены были двое. Смена — в семь утра.
— Ты в смене?
— Нет. Я теперь все время при Ростиславе. Вроде телохранителя.
— Что же сейчас свободно гуляешь?
— Отпущен до девяти. В девять — у него.
— Где он живет? Точный адрес?
— Дом такой здоровенный, на замок похожий. На Просторной улице. Номер дома не помню, но он один там такой. Восьмой подъезд, одиннадцатый этаж, квартира двести третья.
— Большая квартира?
— Большая. Комнаты четыре, наверное.
— Почему наверное?
— Потому что по дверям считал. А пускает он меня только в одну комнату.
— Что в ней?
— Стол письменный, два кресла, журнальный столик, станок для спанья.
— И никого, кроме Ростислава, в этой квартире нет?
— Никого не видел.
— «Что ж, попалась, птичка, пой! Не уйдешь из клетки. Не расстанутся с тобой маленькие детки!» — бессмысленно пробормотал детский стишок Сырцов и включил дешевый свой радиоприемничек. Маша Распутина пела: «Живет страна, необъятная моя Россия!» Выключил радио и спросил у Решетова: — Как ты считаешь, Леха, живет страна?
— Что делать будем? — игнорируя сырцовский вопрос, задал свой Леха.
— А ты как считаешь?
— Вам решать, Георгий Петрович.
— Что за пареньки эти двое?
— Пареньки как пареньки. Средний фокус.
— Мы их повяжем?
— Вдвоем обязательно. Только вот стоит ли мне им показываться? Мало ли что.
— Прав. Ты мне у них нужен. Ладно, подведешь меня к ним как можно ближе, а я уж постараюсь обойтись без тебя.
— Так поехали? — понял Леха и вылез из «девятки». — На угнанной поедем, а то, не дай Бог, повредят вашу, хлопот не оберешься.
— Тоже прав. — Сырцов аккуратно закрыл дверцы и решил: — Здесь ее оставлю.
Леха уже сидел за баранкой «мицубиси», торопил:
— Четверть третьего уже, Георгий Петрович.
— Ты ее обыскивал? — спросил Сырцов.
— Так, осмотрел.
— А багажник?
— У меня же ключа нету! Я ее поросячьим способом завожу.
— Эх, ты! — укорил его Сырцов и, вытащив из соответствующего кармашка связку отмычек, недолго поковырявшись, вскрыл багажник. Багажник был набит пластиковыми упаковками баночного пива «Ред бул». Глянув через сырцовское плечо, Леха жизнерадостно заметил:
— Будет чем успех отметить!
На всякий случай Сырцов тщательно проверил однородность укладки упаковок и только после этого ответил:
— Если будет успех. — Захлопнул крышку багажника, незаметно вытянул «байард», обернулся к Решетову и спокойно предложил: — Ручки на багажник, Алексей, и ножки как можно шире.
— Да вы что, Георгий Петрович?! — взрыдал Леха.
— Тебе на операцию не идти, а мне как-то спокойнее, если ты за спиной без зубов будешь, — объяснил Сырцов, одновременно шмоная Леху. Арсенал Решетова был невелик: кольт в сбруе и два ножа. — Небогато.
— А мне и этого вполне достаточно, — заявил обиженный Леха.
— Не обижайся, Алексей. И садись пассажиром. Я поведу. Не поросячьим способом, а как положено — с ключом зажигания.
Выпили уже по неизвестной какой, и Спиридонов, потянувшись через узкий кухонный столик, прижал голову Алексея Яковлевича Гольдина к своей обширной груди, поцеловал в гладкое темечко и сказал трепетно, как воспитательница детсада:
— А вот сейчас ты мне все и расскажешь. Да, Бэзик мой ненаглядный?
Выпивали уже часа два. Спиридонов закатился к Гольдину в двенадцать часов ночи, как бы обеспокоенный и виноватый за свой бестактно прерванный подполковником милиции Маховым ностальгический вечер древней дружбы и воспоминаний. К полуночи ведущее здоровый образ жизни еврейское семейство поголовно дрыхло по своим комнатам за исключением главы, который встретил Алика с весьма сдержанным восторгом. Устроились на кухне и под две бутылки «Смирновской», принесенные Спиридоновым, действительно на полтора часа удалились в Малокоптевский переулок, где, как оказалось, прошли лучшие годы их жизни. Но делу — время, потехе — час. Спиридонов позволил затянуться потехе до полутора часов и наконец приступил к делу. Уже минут десять плясали вокруг дачи Ицыковичей. Выяснили, что, уезжая за бугор в страшной спешке, Ицыковичи дачу продать не успели и только поэтому подарили ее дальней и единственной своей родственнице — Суламифи Исидоровне Драбкиной, родной сестре Розы, которая является матерью Алексея Яковлевича Гольдина. Суламифь Исидоровна пожила, пожила и умерла, а владельцем дачи автоматически стала Роза и, следовательно, Алексей Яковлевич. Выяснив все это, Спиридонов приступил к главному: он попросил разрешения Бэза для себя и своих друзей слегка покопаться на этом дачном участке. Эта просьба повергла Гольдина в такой же ужас, как и появление милиционера в квартире Спиридонова. Тогда Алик задал традиционный вопрос насчет уважения и доверия. Бэз подтвердил, что он безмерно уважает и до упора доверяет. На законное недоумение Спиридонова, почему же он что-то от него таит, Бэз ответил, что уже много лет носит в себе такую страшную тайну, которой ни с кем не может поделиться. Вот тогда-то и последовал нежный поцелуй в гладкое темечко.
— Хочу, но боюсь рассказывать, — честно признался Гольдин.
— Это мне-то боишься? — обиделся Спиридонов.
— Не тебе, Алик. Вообще боюсь, хотя виноват только в том, что молчу.