— Санька, ты?
— Это Сырцов, Роман Суренович, извините меня...
־ Ну, ты даешь, Жора!
— Дело очень важное, Роман Суренович. Я сейчас с тыльной стороны парка «Сокольники», без транспорта, совершенно один и с простреленным (Сырцов слегка преувеличил для того, чтобы окончательно разбудить Казаряна) плечом...
— Что надо? — быстро спросил Роман.
— Чтобы вы за мной заехали.
— Где ты?
— Тут такой санаторий-профилакторий имеется.
— Знаю. Для средних начальников. Сейчас выезжаю.
— И еще одна просьба, Роман Суренович. Нет ли у вас прочной нейлоновой веревки, чтоб хороший вес держать?
— Что означает, по-твоему, хороший вес?
— Ну, я или, допустим, вы.
— У старого байдарочника такого говна навалом. Сколько?
— Метров пятнадцать — двадцать.
— Жди. Через полчаса буду у тебя.
Казаряновская «Волга» прибыла к санаторию-профилакторию через двадцать три минуты. Сырцов глянул на запястье. Всего-то полтора часа прошло с тех пор, как они встретились с Алексеем Решетовым. Без четверти четыре.
— Что, где и как? — задет сразу три вопроса Казарян, не вылезая из машины. Сырцов попросил через открытое оконце:
— Подвиньтесь. Я вас сам к месту отвезу. И по дороге вкратце расскажу.
— А плечо? — спросил Казарян, отодвигаясь.
— Слегка в мякоть, — успокоил его Сырцов и покатил к полянке, на ходу без пауз излагая историю встречи и расставания с Алексеем Решетовым.
Теперь светили фары «Волги». Впечатляющее виделось зрелище — кадр из крутого американского боевика.
— Что со всем этим делать будем? — попросил совета Сырцов.
— Оставим все как есть. Пусть менты разбираются. Ты свои пальчики ликвидировал?
— На нем — да. А в машине — баранка, рычаги, дверцы, ручки заляпаны основательно.
— Я сейчас этим займусь, — решил Казарян и, вернувшись к «Волге», извлек из багажника уборочную тряпку. — А ты посиди на травке, отдохни, приди в себя окончательно, подумай и реши без лихорадки, что все-таки мы с тобой дальше делать будем.
А что думать-то? Он и так решил. Ростислава взять в постельке и бомбить, пока не расколется до срока. Мучила сухость языка и губ. Только сейчас Сырцов ощутил, как ему хотелось пить все эти сорок минут. И — о счастье! — как картинка из доброго сна, воспоминание о содержимом багажника «мицубиси». Пласты упаковок замечательного американского баночного пива «Ред бул». Сырцов встал, в связке отмычек и ключей нашел нужный, подошел к «Мицибуси» сзади и открыл багажник.
— Ты что, и в багажнике наследил? — через разбитое заднее стекло поинтересовался Казарян, орудовавший в салоне.
— Не, я там кулаком шуровал, — ответил Сырцов и, кинув одну упаковку на траву, кулаком же захлопнул багажник.
— Вроде все, — решил Казарян, вылезая из расстрелянного автомобиля. И удивился, увидев на траве высокий белесый прямоугольник. — Это у тебя что?
— Пиво, — кротко пояснил Сырцов и, вытащив большой нож из ножен на голени, хищно и неаккуратно взрезал матовый пластик. — Хотите?
— Воздержусь. А ты выпей, утихомирь блевотную спазму. — Казарян внимательно наблюдал, как Сырцов вскрывал первую банку, как, постанывая, опорожнил ее, полой жилета протер пустую жестянку и отбросил в кусты. Тогда спросил: — Что решил?
— Все то же, Роман Суренович. Парашютироваться к Ростиславу.
— Тогда сейчас. Совсем скоро поздно будет.
Сырцов вскрыл вторую банку, высосал ее, не отрываясь, повторил операцию с полой жилета, послал вторую вслед за первой и согласился:
— Поехали. Благо Просторная совсём рядом.
Действительно, замок вроде монтекристовского замка Иф: квадратный, на все стороны одинаковый, с подобием башен по углам. «Волгу» оставили в жидкой рощице за трамвайными путями и вышли к восьмому подъезду. Уже отчетливо светлел восток. Методом первичного осмотра и чистой дедукции (в этом доме еще достаточно коммунальных квартир, а кухни коммуналок всегда без занавесок) вычислили расположение четырехкомнатных и только после этого без труда вскрыли кодовую дверь и пешком поднялись на одиннадцатый этаж. Вот она, разлюбезная двести третья. Все правильно, дверь — сейфовая. Дав Казаряну немного отдышаться, Сырцов поволок его на полтора этажа выше: к окну лестничной клетки. С легкостью распахнули рамы и сверху оценили обстановку.
— Куда собираешься? На балкон? — спросил Казарян.
— Нет. На кухню. Черт его знает, может, балконная дверь основательно забаррикадирована.
— Все равно, Жора, отсюда даже до кухни размах короток и мгновенен. Как старый путешественник и альпинист, считаю, что лучше двумя пролетами выше.
— Веревки хватит? — Сырцов с сомнением посмотрел на моток в руках Казаряна.
— Тебя спущу, и еще кусок останется, чтобы мне повеситься при виде твоей неудачи.
— Как говорит Дед: шутки у вас, боцман!
— Это я говорю, а не Дед, — почему-то обиделся Казарян.
Поднялись двумя пролетами выше. Открывая окно, Сырцов помечтал:
— Эх, еще бы дощечку под жопу.
— Имеется дощечка. Фирменная швейцарская дощечка, — скромно признался Казарян.
Когда закрепили трос на отопительной батарее, когда устроили качели, когда прикинули длину конца, когда беспилотно проверили размах, Сырцов влез на подоконник, спустил петлю с дощечкой, уселся на нее и восхитился:
— Ух, ты!
Казарян травил трос, а Сырцов сидел, как маляр в люльке, и наблюдал окрестности. Около четырех, а в городе пусто, как на ночном кладбище. Существовали только звуки: в отдалении прорычал «КамАЗ», в недалеком отсюда трамвайном парке проскрежетали стальные колеса по стальным рельсам, совсем далеко, видимо у Преображенки, сверчковой трелью еле-еле прорезался милицейский свисток. Определив амплитуду размаха, Сырцов негромко приказал:
— Стоп!
Ну, а теперь — раскачка. Цепляясь за почти незаметные щели в кирпичах и помогая рукам толчками ног о стену, Сырцов раскачивался все сильнее и сильнее. Сверху, рывками в ритм, помогал Казарян.
Первый раз пролетев мимо желанного кухонного окна, Сырцов заметил лишь отсутствие внешнего (бывает, некоторые делают себе такие заоконные зимние холодильники) подоконника и наличие плотных занавесок. Во второй раз определил, где находится нужный угол. В третий раз расчетливо и неслышно ударил носком подкованного башмака так, чтобы битое стекло без особого шума упало на подоконник.
— Еще меня вниз! — попросил он, пролетая под Казаряном. Тот спокойненько исполнил. Еще раскачка — и Сырцов зацепился за раму левой рукой, а правой, извиваясь, как червь на крючке, притянул к себе плотную занавеску и мягкой подстилкой уложил ее на подоконнике.
— Теперь на метр повыше! — еще раз попросил он Казаряна. Тяжеловато было пожилому богатырю выполнить просьбу, но он выполнил.
Сырцов при последнем подлете ступил башмаком на освобожденный от стекла кусок рамы, а плечом мгновенно выдавил основное полотнище стекла, которое почти беззвучно рухнуло на подоконник, прикрытый занавеской, и сам, раня ладони в стремлении уцепиться за раму, встал наконец в проеме окна.
Сиденьице на веревке ушло к Казаряну, а Сырцов, осторожно отодвинув (чтобы стекло не загремело об пол) занавесочку, оказался на кухне. Уселся на ближайшую табуретку, стал слушать квартиру и привыкать к темноте. Изредка всхлипывал унитаз, потрескивало что-то, легко шумел сквознячок, порожденный разбитым окном. Проявились наконец и контуры кухни: стол, табуретки, газовая плита, подвесные шкафчики. Сырцов вздохнул, вытащил из сбруи «байард» и отправился в путешествие.