Я все плотнее прижимала ухо к дверце, словно боясь упустить хотя бы отзвук проявления чужой болезни, точь-в-точь повторявшей мою собственную.
В то же время я старалась не упускать из виду вход: не хотелось бы, чтобы кто-то застал меня, прильнувшей к двери кабины туалета, в которой тошнило одну из самых красивых женщин города.
Через некоторое время Ева, а это была, несомненно, она, еще раз прокашлялась, потом зашуршала туалетной бумагой и включила смыв.
Я, уже слившаяся с дверью и почти задремавшая, спохватилась и отпрыгнула в сторону. Не сообразив сразу, что делать, я метнулась в соседнюю кабинку и прикрыла за собой дверь так, что осталась узкая щель, через которую просматривались раковины и массивные зеркала над ними. Из кабинки, слегка пошатываясь, вышла, как я и ожидала, Ева.
Увидев, что в туалете никого нет, она облокотилась на одну из раковин и несколько секунд стояла неподвижно, запрокинув голову, приходя в себя. Затем она пустила воду в кране и, зачерпнув ладонью, прополоскала рот. Она долго смотрела на свое отражение в зеркале, поправляла макияж. Должно быть, у нее от слез слиплись ресницы, и от напряжения опухли веки, так всегда бывает, но в слабом освещении, сквозь щель, этого невозможно было разглядеть.
Но даже в таких условиях было заметно, что теперь Еве сделалось значительно легче: она оживилась и активно приплясывала, пока красила губы и расчесывала свои дивные золотые волосы. Ее движения утратили прежнюю тяжесть и сделались воздушными и грациозными, какими и должны были быть.
Я вылезла из своего укрытия тотчас, как только она покинула дамскую комнату. Спустя дни, я задавала себе вопрос: для чего мне понадобилось бежать следом за Евой, для чего нужно было подслушивать под дверью и прятаться от нее в туалете? Ответа себе я так и не дала.
Вернувшись за стол, я положила себе немного креветок и съела их с преогромным удовольствием. Настроение мое, странным образом улучшилось, и меня вдруг потянуло на добрые дела.
Ева сидела рядом с довольным видом и курила длинную, золоченую сигарету.
— У тебя все в порядке? — Многозначительно спросила я.
Она поглядела на меня с некоторым удивлением, и коротко ответила:
— Да.
После этого односложного ответа, (извините, а чего еще я ожидала?) у меня на время пропало желание творить добро.
Через полчаса торжественно вынесли торт. Именинник хохотал, горели свечи, летели конфетти и серпантин, Донни вертелся вокруг Джулиана, потом они вместе свечи гасили, раздувая щеки как хомяки, и загадывали желания. Потом все аплодировали, шампанское вновь полилось рекой, официанты начали разносить торт гостям, половина из которых тут же вновь кинулись танцевать, а другая половина были уже так пьяны, что танцевать попросту не могли, поэтому поглощали торт.
Ева придвинула ближе к себе тарелку с куском торта, от которого я благоразумно отказалась. (Спасибо, Кеану! Я держу данное себе обещание!)
Она жадным взором проводила поднос с другими кусками, которые официант понес на соседний столик.
В этот момент, добродетель вспыхнула во мне с былой силой:
— У тебя точно все в порядке? — Еще более многозначительным тоном чем прежде, спросила я.
Ева вновь глянула на меня с удивлением, и на этот раз ответила вопросом:
— А что?
— Ну-у… — растерялась я. Нельзя же было так просто спросить «ты — обжора?»
— Почему ты спросила? — Ева потянула ложку с тортом ко рту.
— Я…ты только ничего не подумай… понимаешь, — я изо всех сил старалась быть женщиной, которой можно доверять, — мне показалось, что…ты…
Взгляд Евы сделался недовольным, ложка застыла у самых губ:
— Говори скорее, пожалуйста, в чем дело?
— Короче, мне показалось, что ты страдаешь булимией! — Скороговоркой выпалила я.
На лице моей собеседницы отразилось изумленное недоумение:
— Что? Чем я страдаю? — Ложка опустилась назад, в тарелку.
— Булимией. — Повторила я. Я уже от всего сердца жалела, что завела этот разговор. Но путей для отступления у меня уже не оставалось. Ева была заинтригована и разозлена.
— Что такое булимия?
— Н-ну, это такая…болезнь, вернее,…расстройство…
— Какое такое расстройство? — Ева старалась не повышать голос, чтобы наш разговор не услышали посторонние, но ее шепот был уже истеричным.
— Это такое расстройство, когда очень много ешь и не можешь остановиться.
— Что?
— А потом идешь в туалет и плюешь все в унитаз… — Господи, как бы мне исчезнуть! Надо было держать язык за зубами.
Ева некоторое время смотрела мне в глаза с недоумением. Потом, может быть, она заподозрила что-то, и ее взгляд сделался надменным и даже презрительным: