— А если у тебя сотрясение? Или переломы!
— Ой, без паники. Так схожу завтра в травму.
Он отпустил ручку двери и сел на ступеньку.
— Ну, иди отсюда…
— Никуда я не пойду! — с неожиданной злостью и силой она схватила его под мышки, подняла, потащила наверх.
— Ладно, — сдался он. — Только на минутку… Помоюсь…
— Хорошо, хорошо…
В прихожей, закрыв дверь, чтоб не проснулись родители, сама сняла с него куртку, повела в ванную, пустила теплую воду:
— Больно? Тебе плохо?
Лицо стремительно опухало. Он осторожно потрогал ребра, потер бок:
— Нормально обработали. Свинцовых примочек нет? Разнесет…
— Не разговаривай, тебе больно…
— «Если смерти, то мгновенной…» — пробурчал Ларик невнятно из-под ее рук, бережно обмывающих его лицо (не целовать! не!).
— Надо смазать йодом… — растерянно решила она.
— Давно леопарда не видела? Перекись водорода есть?
Ступая на цыпочках, она притащила аптечку: порылась.
— Нет…
— И хрен с ней.
— А вот мазь календулы, мгновенно все заживляет!
— Если мгновенно — мажь, — согласился он, покряхтывая.
Закрыл глаза, наслаждаясь ее прикосновениями.
— Ты чего улыбаешься?
— Представляю, на кого буду похож завтра, — спохватился, хмур.
— Хочешь чаю?
Он подумал, должен ли по сценарию хотеть чаю. Не напутать бы.
— Если можно, покрепче… а то что-то в голове шумит.
— Тошнит? голова кружится? сотрясение, — всполошилась она. — Я вызываю «скорую»!
— А сухари потом будешь мне в лагерь сушить? — спросил он с холодной насмешкой.
— Почему?
— Да потому, что я их покалечил, и могут впаять срок! Говорю же: превышение пределов самообороны! Законы наши… Этому в Институте культуры не учат?
— Но они же втроем… с ножом!
— Решила избавиться от меня, сдав под суд?
Глотая чай и морщась, с сокрушенным вздохом заметил:
— И не хотел ведь сегодня никуда переться тебя провожать… (Она замерла: что? как, он предпочел бы, чтобы она… ее?..) И как толкнуло… будто предчувствие. Удачно, что ты была не одна. Я бы себе этого никогда не простил.
Она изнутри просияла, теплый ком прокатился из живота к глазам. Захлопотала, обретя удовольствие в роли хозяйки и сестры милосердия.
— Вызови такси.
— Куда ты такой поедешь? Сиди уж…
За ее спиной он одобрительно взглянул в зеркало, видик о’кей.
— Останешься здесь. А вдруг тебе станет плохо?
— Хочешь предъявить своим родителям с утра эдакую рожу середь квартиры? — сварливо возразил он.
Она кратко задумалась:
— Ляжешь в моей комнате. А им я все расскажу.
— Что, интересно?
— Ну, в общем, ты меня все-таки спас… — проговорила она, вслушиваясь в смысл собственных слов: а ведь правда!..
Он встал, покачнулся, осторожно потрогал голову и сел обратно.
— Действительно, что-то мне… — признал слабым голосом.
А Катя ничего не знает, мелькнуло у нее. И он, похоже, не собирается ей звонить. Да если бы Валин жених… что, жених?! Он — Катин жених? Чушь… Она подумала о Кате с насмешливым презрением: Ларик здесь, он спас ее, она за ним ухаживает, а прочие могут утереться.
Она раздвинула, застелила диванчик в своей комнате. Ларик улегся и подумал, что обрек себя на пытку и заснуть не удастся.
Выключатель щелкнул, во тьме прошуршал халатик, заскрипела кровать.
Помолчав, тихо позвала:
— Тебе не очень больно?
— Нет, — шепотом отозвался он.
Глядя в потолок, прислушивались к дыханию друг друга.
— Спишь?
— Нет.
— Знаешь… ко мне заходила Катя.
— Вот как. — Молчание.
— Она мне все рассказала…
Молчание.
«Дура, зачем я все это говорю — сейчас…»
— Она красивая. И — сильная.
— Зачем ты это мне говоришь?