— Вы не будете возражать, если я несколько минут отдохну? Я, между прочим, всегда здесь делаю привал… А только… отчего вы все стоите? Неужели еще боитесь?
Вдруг он резко приблизил свое лицо к ней и, понизив голос, спросил:
— А вы и вправду… русалка? Ой-ой! Впервые вижу такую в наших лесах. — И начал как бы со страхом разглядывать ее. Мирославе сделалось не по себе. Отошла подальше, села на траву. Представила себя со стороны — молчаливая, диковатая или напыщенная. Действительно, молчание не спасет ее от назойливого собеседника.
— Мне просто не хочется говорить.
— Простите… Я ворвался в ваши раздумья?
— Да.
Он резко повернулся, лег на спину, прищурил глаза. Потом вскочил, быстрым и привычным движением натянул шлем и сел на мотоцикл.
— Счастливо оставаться!
— Спасибо на добром слове.
Мотоцикл взревел, пахнул сизым дымом и зашелестел между кустами.
Мирослава вздохнула. Оказывается, не так-то легко даже вдали от города остаться наедине со своими мыслями. А ей все еще хотелось уловить ту грань между искренностью и игрой в искренность, между самоотверженностью и игрой в самоотверженность. Верила, верила Мирослава Максиму и недоглядела. Почему?
Не сразу вошел в сознание знакомый рокот мотоцикла. Вот он опять рядом. Припала к земле. Чтобы ее не заметили. Чтобы промчались дальше. Но мотор взрычал совсем рядом и замолк.
— Вы еще мечтаете? Мне кажется, у вас какая-то неприятность. Но это невозможно! У таких красивых девушек не бывает неприятностей!
Он присматривался к ней сквозь огромные защитные очки.
— Вы на мотоцикле ездили? Нет? Ну, так я научу. Садитесь сзади и крепко держитесь за меня, довезу до станции, а то смотрите — гроза будет.
Мирослава растерянно раскрыла губы — как смеют ей предлагать такое? Хотела сказать какую-нибудь грубость, чтобы наконец внушить этому самоуверенному типу, пусть не пристает к ней. Но юноша уже по-хозяйски обтирал тряпкой заднее сиденье и поворачивал мотоцикл назад. Мирослава взглянула на небо.
На лес опустились тяжелые тучи. Она не заметила, как это произошло.
— Меня зовут Михайло. Еще дразнят Михайлищем. Как кому нравится. Вот здесь, в селе, живу уже целый месяц. У деда отдыхаю. А вас как звать?
— Но разве это имеет значение…
— Ладно, садитесь! И крепко держитесь за меня.
Мирослава растерялась. Юноша, назвавшийся Михайлой-Михайлищем, искренне предлагал свои услуги, которых никак не хотелось принимать. Отказаться — обидеть. И все же ехать с незнакомым… Сдавленно проговорила:
— Я… боюсь.
Это прозвучало как согласие, как уступка.
— Так вы же будете со мной! Чего вам бояться! — Он явно оскорбился: на него не полагаются, в него не верят?
Глаза его вспыхнули под нахмуренными широкими бровями, сошедшимися на переносице. Ой, недаром его прозвали Михайлищем! Интересно, какая у него фамилия? Наверно, тоже что-то страшное…
Михайло запустил мотор, и Мирослава уселась на заднее сиденье.
— Не бойтесь. Я буду ехать тихо.
Колеса покатились по лужайке и вскоре вырвались на чуть приметную лесную тропку. Водитель зорко присматривался к дороге, старательно миновал выбоины, лужицы, объезжал нависшие низко ветви деревьев, кустов, которые могли стегнуть по лицу…
— А хотите, сейчас на озеро заедем. Там вода чистая, как слеза. Не боитесь уже? Да вы хорошо держитесь! Ну как?
— Нет!
— Да это рядом! — сказал он, но больше не настаивал.
Мирослава сердилась на себя. Зачем согласилась ехать? Съежилась и занемела, боялась дохнуть. Михайло прибавил скорость и резко оглянулся:
— Видели когда-нибудь такое?
Мирослава глянула вбок и чуть не вскрикнула. Округлый кусок неба с белыми облаками и верхушками сосен и дубов, казалось, упал вниз. Казалось, мчались они прямо в небо, вот-вот кончится под колесами земля, и они провалятся в голубую бездну. Мирослава изо всех сил вцепилась в своего спутника и испуганно вскрикнула. Он притормозил и неторопливо объехал лесное озеро.
— Ну как? Нравится?
Кивнула головой. И сказала обиженно, прислушиваясь к рокоту грома:
— А вы не послушались меня… Едемте же.
— Да, да. Простите. Не заблудиться бы! А то еще отвечать буду.
Мирослава улыбнулась:
— Напрасная забота! Отвечать не перед кем.
— А родители?
— Я слишком взрослая, чтобы меня опекали на прогулках.