— Я отказался, — поспешно проговорил Борис Николаевич, даже задохнулся было, и отступил на шаг.
— И правильно сделали. — Кучеренко сердито сопел. Протер платком стекла и нацепил очки на нос.
Долгая неловкая пауза. Соломея почувствовала, как кровь опять ударила ей в виски. Секретарша открыла шкаф и принялась что-то отыскивать в нем.
— Да, возможно… — Вздохнул сокрушенно Борис Николаевич. — А за рецензию все-таки возьметесь?
— Непременно возьмусь!
— Отлично. Пусть еще поработает! — Медунка не забывал о своем.
— А мы еще увидим! — снова вскипел Иван Дмитриевич. — Я удивляюсь вам, почтенный Борис Николаевич, ведь вы вроде бы и не специалист, как сами признаете, и не читали рукописи, а уже знаете, будто там нужно что-то дорабатывать. Как это понять? Боитесь, что кто-то затмит вашу славу? Не бойтесь! Ваша слава останется при вас, поверьте.
Кучеренко быстро вышел из комнаты.
Соломея облегченно вздохнула: академик Кучеренко ее не узнал. По-прежнему воюет, старый! О, он может позволить себе такую резкость. Крутой, неуступчивый, но честный и справедливый. Недаром его постоянно избирают парторгом института! Ни перед кем не заискивает.
А Борис? Выслушать такое… Ну, понятно, почему он отказался от выдвижения на премию: боялся публичного осуждения академика. Старик сказал бы это на весь мир — не любит молчать. Но когда выдвигали кандидатуру Медунки на премию, Кучеренко был в командировке. Страх быть опозоренным, а вовсе не внутренняя борьба толкнула Медунку на этот шаг. Так сказать, интуиция: тише едешь — дальше будешь. В этом случае разговор с ним ничего не прояснит. Да еще после Кучеренко! Скрыться тихонько, пока на нее не обратили внимания.
Соломея прижала к груди черную лакированную сумочку, потом открыла ее, вынула маленькое зеркальце и пудреницу — женский невинный жест покажет, что ей тут ни до чего дела нет.
— Вы ко мне? — Борис Николаевич остановил ее как раз тогда, когда она увидела в зеркале свое напряженное лицо.
От неожиданности — ее поймали, как вора! — вздрогнула. На какой-то миг в ней что-то оборвалось, холодок скользнул по телу. Смотрела на Бориса. Так близко… За стеклами очков пристальный взгляд темно-карих глаз. На губах спокойная улыбка уверенного в себе человека. Он внимательно, выжидающе наклонился к ней.
— Я… хотела к вам, Борис Николаевич, — она встала.
— Соломея?.. Соломея Афанасьевна?! Вот сюрприз! Честное слово. Что ж вы стоите, заходите в кабинет. Боже мой, сколько времени не видались. А я, знаете, хотел позвонить вам. Как здоровье? Мирослава не очень щедро информирует об этом. У нее свои заботы. Кроме того, у молодых несколько иные интересы, чем у нас, пожилых.
— Что поделаешь. Такова жизнь… Родители это понимают.
— М-м-м… Возможно. У меня детей нет.
— Так и нет?
— Нет, Соломея. Не знаю, печалиться или радоваться по этому поводу. Но, говоря по правде, ни на то, ни на другое нет времени. Оставляю это на старость.
Маска комического отчаяния легла на его лицо и рассмешила Соломею. Такой же, как когда-то. Любит прикидываться шутом. Борис тоже улыбнулся. Кто знает, так ли он жесток, как она думала о нем всю жизнь. Может, сама в чем-то была виновата, когда недосмотрела чего-то, а может, и другие люди подбросили сомнения — о, люди охотно верят в чужие грехи!
Хотя бы и такой факт — отказ от премии. Он мог свидетельствовать о внутренней честности и — что говорить! — о силе воли. Ведь это значит — стать выше личного честолюбия и так подняться над делом, чтобы взглянуть на него с высоты. Какая-то тихая радость охватила Соломею, словно она заново открыла человека, словно разглядела в нем не замеченные никем доброжелательство и щедрость…
— Я хотела сказать вам, Борис Николаевич, — она вдруг заволновалась, покраснела. — Вы напрасно так поступили. Зачем отказались от премии? Поверьте, для меня это и неприятно, и непонятно… Словно вы игнорируете… словно не признаете… — От этой неожиданной мысли у нее даже сердце защемило. В самом деле, разве другие не могут подумать так же?
— Дорогая Соломея Афанасьевна, грустно начал Борис Николаевич, — если бы вы знали, насколько неприятны мне все эти разговоры. Да что поделаешь! — людские языки на привязи не удержишь… Но не в этом суть. За свою жизнь я убедился, а теперь еще больше, что без морального превосходства даже самые крупные победы не приносят счастья. Я знаю, что никогда не достигну такого превосходства над нашим Александром. Да и не хочу теперь. Словом, не имею права на такую честь… Хоть вы поймите меня!..