Если быть откровенной, Мирослава не нашла себя на административном посту. Хотя она столько сил — все свое время — убивала на канцелярщину. Хотелось все делать как следует. Сперва как будто все было хорошо, а после — раз! — где-то прорвало плотину. Может, и не по ее вине только. Но об этом не спрашивают. Люди требуют одного: им нужно обеспечить четкий, спокойно-деловой рабочий процесс. Чтобы такие мелочи не отнимали напрасно сил. В этом видела она основную задачу организатора. И порой задумывалась даже над тем, не лучше ли как-то разделить обязанности научного работника-исследователя и организатора научной работы. Это большое и сложное дело, это особая наука — быть организатором, администратором. Тут нужен своего рода талант, энтузиазм, самоотверженность. Это только издали казалось, будто у того же Медунки все получалось легко и быстро. Скорее бы он возвращался! А ей, Мирославе, лучше бы подать сейчас заявление об освобождении… Но тогда иной скажет: не смогла, сбежала, подвела…
Когда она думала о чем-нибудь неприятном, по привычке подходила к вазонам с цветами. Осматривала листочки, поливала. Это возвращало ей равновесие, успокаивало. Мирослава и теперь остановилась возле своего «сада». Но спокойствие на этот раз не приходило. Стало неуютно. Не то этот разговор осел на душе неприятным бременем, не то что-то не осознанное еще, но уловленное интуитивно снова встревожило. Чужим показался ей этот кабинет. Да и не только он. Была когда-то у нее любовь. Теперь ее нет. Был еще этот странный парень Михайло Чайка… И почему-то исчез после встречи у Ольги Петровны…
Что-то непонятное происходило не только здесь, на работе, но и в другой половине ее жизни, не видной чужому глазу. Казалось бы, получила все, что выстрадала, нашла свою судьбу. Но она оказалась не такою, как представлялась. В ее возвращенном счастье была печаль потерянных лет, усталость пройденных дорог…
Неуверенность поселилась в ней, томила сомнениями и невеселыми раздумьями. Любовь к Максиму превратилась в жгучее страдание. Теперь она даже рада была тому, что Вера не соглашалась на развод и они не могли пожениться немедленно. Иногда думала, что все пройдет, забудутся взаимные упреки и к ним возвратится искренность. Но нет! Максим становился все непонятнее. То прикипал к сердцу нежностью и преданностью, то вдруг погасал, замыкался в себе, становился чужим и холодным. Ее удивленные вопросы его раздражали. По целым дням сидел взаперти в своей комнате. Или бродил по городу. Возвращался домой молчаливый и далекий.
Его родители поначалу старались поддерживать их примирение. Мирославу приняли тепло, как родную. Не то прежнюю вину заглаживали, не то Мирослава в самом деле им понравилась, когда познакомились ближе. А она свою любовь к Максиму перенесла и на них.
А потом пришло другое. С той поры, как судьба начала от нее отворачиваться (Мирославу теперь больше критиковали, чем хвалили), заметила она настороженность и отчужденность родителей Максима. Куда прошли прежние восторги!
Ей открылось прежде незнакомое, гнетущее: пока Мирославе сопутствовал успех, эти люди старались погреться в лучах ее сияния. Но когда обнаружилось, что такое сияние дается борьбой, тревогами, а то и риском утратить завоеванные позиции, имя, положение, — начали отдалять ее от себя.
Резкий телефонный звонок нарушил ее раздумья.
— Мирослава Александровна, прошу вас, зайдите. — Это Доля.
Екнуло сердце. В чем дело?
В кабинете директора сидели Кияница, Кучеренко, заведующие отделами — Цокало, Вдовиченко.
— Садитесь, пожалуйста, Слава. Одно неприятное письмо разбираем. Может, и ваше мнение понадобится.
Обвела вопросительным взглядом — у всех какие-то утомленные глаза. Доля положил руки на стол, наклонил голову и выдавил из себя:
— Из министерства прислали. Нужно разобраться. — Кивнул на большой, густо исписанный лист бумаги: — Наши же товарищи… о наших ошибках, недосмотрах, неумении руководить институтом. Директору, говорят, давно на пенсию пора… Может, и правда? — горько улыбнулся, замолчал.
Мирослава, пожалуй, впервые видела его таким. Лицо желтоватое, сухое, в густой сети морщин…
— И вас тут поминают недобрым словом. — Доля откашлялся, махнул рукой, мол, все это чепуха, Мирослава.
— А именно? — насторожилась она.
— Говорят, захвалили мы вас. А ваши работы еще незрелые, невыношенные, не нужно перехваливать. Выдвинули на руководящую работу, а вы зазнались…