Остановилась. Ждала ответа. Он весь напрягся, но молчал.
— Не бледней так, Борис. Вытри свой влажный лоб. Как хорошо, когда, умирая, знаешь, что умрешь не весь, что частица тебя — жива…
Соломея с трудом перевела дыхание. Устало закрыла глаза. Еще бы немного сил прибавилось — ведь она должна сказать все.
— Послушай… Ты же знаешь ее. Она гордая и честная. Ей будет трудно в жизни. Люди не всегда бывают справедливы друг к другу. Это коллективное выступление против нее… Какая чушь! Для нее это неизлечимая рана. Она уйдет от вас, я знаю. Но этого нельзя допустить. Я боюсь за нее, Борис. Оттого и не сдержала обещания.
— Обещания… О чем ты?
— Я дала слово Сашку не открывать тебе тайны нашей Мирославы… Он сказал, что ты недостоин зваться отцом своего ребенка. Это была бы слишком большая честь для тебя.
Борис Николаевич резко отшатнулся. Нервно закинул полу белого больничного халата. Снял очки, снова насадил на нос.
— Соломея!.. Выслушай!..
— Помолчи. Ты не можешь оправдаться. Да и чего стоят твои слова? Ты всегда шел по поверхности. Не углублялся. Что ты знаешь о жизни?
— Соломея…
— Молчи.
— Нет, Соломея, я не могу так уйти. Я вижу, ты никогда меня не понимала. Я хочу сказать, что я не такой, каким ты меня считаешь! Поверь… Я всегда честно служил своим идеалам.
— Ты служил не честно, а верно.
— Да, и верно.
— Ты был службистом. А нужно быть человеком… Я рада, что Мирослава тебе чужая.
— Я не могу поверить…
Соломея откинула голову к стене.
— Прошу тебя. Если можешь — поддержи ее в трудную минуту. Только не говори ничего. Ей будет стыдно и горько. Она откажется от тебя…
— Извини, Соломея… столько лет ты молчала… А теперь — такая неожиданность…
— Ты всегда был трусом, Борис. Ты хорошо знаешь, что это правда.
Долгим холодным взглядом смерила его. Борис Николаевич усиленно вытирал платочком лоб, поправлял очки, озирался смущенно, словно искал какого-то убежища своему отчаянию.
Он был ошеломлен.
— Иди, Борис… Прощай…
Он сидел. Не мог сдвинуться с места.
Соломея отвернулась к стене. В уголках глаз блеснули слезинки. И застыли…
…Борис Николаевич с трудом переставлял ноги. Как тяжелобольной. Пока шел к своему кабинету, несколько человек останавливали его, о чем-то говорили. Он смотрел им в глаза и, пожалуй больше по привычке, кривил губы в улыбке. Из директорского кабинета навстречу вышел Соцкий.
— Как быть с юбилеем? Мы пригласили на торжественное заседание ученого совета представителей министерства. Думаю, именно вам удобнее всего огласить приветствие от имени нашего института, ведь вы дольше всех работали с Макаром Алексеевичем.
— Юбилей… Чей юбилей? — наконец уловил он смысл слов.
— Как это чей? Макара Доли… — растерялся Соцкий и пристально посмотрел на изможденное, почти черное лицо Бориса Николаевича.
— Разве… он согласился?
— Нет, не согласился, — заспешил Соцкий. — Я думаю, нам его согласия и не требуется. Это дело скорее общественное, чем личное. Учтите, дело идет о подведении итогов работы всего нашего института. Четверть столетия — это, знаете, дата!
— Возможно, вы правы. Но я не могу выступить с речью… Лучше бы вам, как его наследнику. Это солидно будет и красиво.
— М-м… видите ли, я еще не утвержден министерством в должности директора. И выпячивать сейчас — это, мне кажется, будет лишним…
Медунка, будто проснулся, быстро вскинул глаза на Соцкого, перехватил взглядом его сладостно-напряженную улыбку. Неизвестно почему спросил:
— Скажите, вы искренне уверены, что работы Мирославы Ольшанской таковы, как вы об этом написали?
Олег Евгеньевич удивленно поднял широкие дуги реденьких бровей.
— Ну, во-первых, писал все это не я, а Геннадий Александрович Дивочка. Я же лично считаю, что он, возможно, отчасти и перегнул. Бывает! Но это ей только на пользу, а другим — в науку. — Соцкий ссутулился, нагнулся к Борису Николаевичу, доверительно заглянул ему в глаза и, понизив голос, продолжал: — Кроме того, учтите, в этой ситуации, когда Доля ушел, нужно показать, что у нас имеются здоровые силы, способные правильно оценивать людей, даже руководящих, которых, кстати, вытащили на поверхность чисто случайно.
Борис Николаевич словно замер. Потом решительно направился в свой кабинет. Упал в кресло, обхватил голову руками. Перед глазами все еще стояло лицо Соцкого. Рот его начал растягиваться, зашевелились мясистые губы, из-под них скалились желтоватые, прокуренные зубы. Не лицо, а маска. И она качалась перед глазами не одна. Вот еще одна выплыла откуда-то — и пристально глядит на него из стекла книжного шкафа. Это уже несколько иная — лобастая, с отвислыми щеками. И еще стекла очков.