Борис Николаевич провел рукой по глазам — и маска повторила это движение. Он расстегнул воротник сорочки — ему стало страшно. Маска сделала то же. Что это? Он начал присматриваться ближе, и она придвинула к нему свое мертвенное обличье. Да ведь… это он, Медунка!..
— Вот почему я считаю, Борис Николаевич, что вам будет удобнее всего выступить с юбилейным приветствием…
Медунка изумленно поднял глаза. Исполняющий обязанности директора стоял перед ним и выжидательно щурился. А он, Медунка, сидел, сложив руки на груди, и не шевелился.
Олег Евгеньевич сочувственно наклонился:
— Вам, я вижу, нехорошо сейчас. Ступайте-ка лучше домой. Поговорим в другой раз. О юбилее не беспокойтесь — я все возьму на себя.
Соцкий на цыпочках вышел, тихонько прикрыв за собой дверь, и в коридоре сказал кому-то:
— Борис Николаевич заболел. Возьмите мою машину и отвезите его домой.
Борис Николаевич крепко стиснул виски ладонями. Кто он, этот спокойный, уравновешенный Соцкий? Он никогда публично ни с кем не ссорился, зато всегда тихо, за кулисами, воевал со всеми — с Долей, с Кучеренко, с Озерным, даже с Мирославой. Внешне все выглядело пристойно, вот разве только последнее его выступление частично подняло завесу, которою он прикрывался. Но тут он ничего не боялся — Мирослава не Доля, не Озерный и не Кучеренко… У нее нет их авторитета и возможностей. Она молча стерпит обиду, а кое у кого в глазах Соцкий станет борцом за подлинные принципы науки. Конечно, дешевый прием для достижения дешевой славы. Но Соцкий ловко шел к директорскому креслу, ничего не скажешь. А он, Борис Медунка? Разве он лучше Соцкого? Разве не пользовался его методами? Даже против Мирославы, потому что это безопасно и как раз уместно проявить свою бдительность и заботу… Соцкий и Медунка! Ха-ха-ха!
Что-то жгло в груди. Мирослава?! Нет, он в это не верил. И вряд ли вообще способен поверить. Больше тридцати лет молчать? Да нет, это неимоверно. Соломея перед смертью что-то напутала… В ее состоянии… Хотя… если вспомнить хорошенько… вполне возможно!
Перед ним кто-то стоял. Мирослава! Он быстро поднялся.
— Присядьте. Что у вас? Я знаю, Соломея Афанасьевна…
— Я прошу вас подписать заявление, Борис Николаевич… — Она была подавлена, бледна, но спокойна.
— Какое заявление, Слава? — он выговорил внезапно «Слава» и ужаснулся. Как это получилось? Само собой, этак он мог бы сказать и «дочка»! Что было бы, если б Мирослава ответила ему: «Папа, это я. Здравствуй».
Смотрел на Мирославу. Придирчиво вглядывался в черты лица. Что узнает своего в этом лице? Высокий лоб под прядями каштановых волос. Широкий разлет тонких темных бровей над большими серыми глазами. Эти глаза смотрят на него вопросительно, напряженно вздрагивают густые ресницы с чуть загнутыми кверху кончиками. У Мирославы, подумал он, оказывается, классические, утонченные линии лица — продолговатый прямой нос, чуть полные губы. В уголках губ притаились две складки — первая жатва тревог.
Голос Мирославы, грудной, мелодичный, вспугнул эти мысли.
— Прошу освободить меня от работы, Борис Николаевич. Я… не могу работать здесь. Олег Евгеньевич согласен — вот его резолюция.
— Что же вы будете делать теперь?
— Первое время буду присматривать за мамой, пока она не поправится, а там…
— Погодите… Разве вы не знаете? — Тело Бориса затряслось, зеленоватые тени сразу упали на его щеки. — Ее уже нет… Я только что из больницы. Ушла от нас!..
Глаза Мирославы, полные ужаса, остановились на нем. В них немел крик: «Не-е-ет!»
Борис Николаевич почувствовал — он должен сказать что-то утешительное… немедленно, сейчас. Чтобы остановить этот отчаянный молчаливый крик.
— Будьте мужественны… — Сорвал с переносицы очки. — Я понимаю… Но я хочу сказать, что вы не одна на этой земле. Смело опирайтесь на мою руку. Я… — Что-то вдруг сдавило ему горло и перехватило дыхание.
В руках Мирославы дрожал лист бумаги.
— Прошу вас, подпишите заявление… Мне нужно сейчас же в больницу! Не могу быть…
— Куда же вы пойдете?
— Поеду к Озерному, в его институт… Может, он возьмет на свою кафедру. Вы подло поступили с ним. Вы и ваш Соцкий!.. Я все знаю! — выдавила она из себя и чуть не потеряла сознание. Вцепилась руками в подлокотники и медленно опустилась в кресло. Закрыла лицо ладонями.