— Нет, не то говоришь. Это другое. — Дробышев сказал сердито, даже покраснел. — Слишком рано пришла к ней слава. Легко досталась. Девчонка! Слава не нужна живым, она нужна мертвым, чтобы продолжать их жизнь…
Батура молча кивнул.
— Как наша милая Мария Ивановна? Хворает? — Дробышев опять заговорил спокойно.
— Уже немного лучше. Велела кланяться вам.
— Присматривай за нею. Ведь она там одна…
В коридоре Маргарита улыбнулась ему:
— Переживает отец. Ты заходи к нему. Ты же знаешь — он не сразу привязывается душой к людям. Но уж если примет в сердце…
— Как же ты живешь теперь, Марго?
— Спокойнее стало. Меньше обязанностей.
— Да-да… Это твой стиль.
— А ты?..
— У меня — сплошные обязанности.
— Странно бывает в жизни. Жили вместе — потеряли друг друга. Разбежались — каждый опять нашел себя.
— Кто знает, что найдено.
— Передай поклон маме.
— Спасибо, непременно.
…Таких небольших городков, как Заречье, за годы своей работы в газете Батуре привелось повидать немало. Ему нравилось в них бывать, бродить из конца в конец по недлинным улицам, выходящим порой прямо на окраины, рассматривать выстроенные каждый на свой лад дома с примыкающими к ним садами, заговаривать у палисадников с людьми, готовыми рассказать приезжему человеку все, что его интересует. И порой в первый же день, еще до визитов к начальству, ему удавалось узнать многое из того, зачем он приехал.
Нравилось Батуре своей тишиной и открытостью и Заречье. Городок полукругом огибала река. На той стороне ее лежала широкая пойма с озерами, плавнями, камышом. В ясную погоду далеко за лугами маячила синяя стена леса. А с другой стороны к самому Заречью подступала лесная чаща. Летом чистый воздух, яркое солнце, четкие краски привлекали сюда немало народу — на песчаных берегах реки появлялись палатки, шалаши, стойбища автомобилей. А зимой здесь выделялись трубы большого молочного завода и сыроварен (должно быть, потому эту местность называли «долиной сыров») да обросшие инеем телеантенны на новеньких двухэтажных кирпичных домах. И было куда спокойнее.
Правда, и в зимнюю пору, и теперь, поздней осенью, здесь околачивалось немало приезжих — городок привлекал своей стариной. Вызывало интерес и здание бывшей гимназии, в котором помещалась Вторая железнодорожная школа. Оно представляло собой эллипс, словно зажатый между двумя продолговатыми прямоугольниками и увенчанный фигурной башенкой, так что, если смотреть откуда-нибудь сверху, здание напоминало птицу с раскинутыми в полете крыльями. В эллипсовидной части его находился актовый зал, где когда-то установили подмостки для сцены. Высокие венецианские окна, белые колонны вдоль стен как бы раздвигали пространство над головой, высоко поднимали потолок. Старинные бронзовые люстры лили мягкий свет. Все это содержалось в отличном состоянии, во всем чувствовалась рука хозяина, каким много лет, по свидетельству всезнающих зареченцев, и был Маковей.
Поговорить о Маковее, высказать свое отношение к тому, что случилось с ним, готов был едва ли не каждый. И все нахваливали его как преподавателя физики — а иначе почему же его воспитанники идут в технические вузы? А кроме того, Маковей, как выяснилось, играет почти на всех музыкальных инструментах, он создал в школе струнный оркестр и хор, которыми сам же и руководил. И разве это не факт — несколько девочек-хористок приняты в столичные хоры, — вот увидите!! — скоро они приобретут популярность…
Словом, приехав в Заречье к обеду и остаток дня проведя на улицах городка, потолкавшись среди местного люда, Батура уже мог садиться за очерк о Маковее. А между тем стало известно кое-что и о нем самом — вернее, о цели его приезда. Потому что назавтра утром, когда он подошел к приметному зданию школы, его уже ждала здесь группа пожилых людей.
— Мы тут собрались не только по своей охоте. В сборе весь родительский комитет…
— Хотим, чтоб вы знали, что лучшего физика, чем Маковей, в нашем городке нет…
— Я уже третьего внука учу, — наседал моложавый, статный мужчина — как оказалось, прославленный мастер цеха молокозавода, председатель родительского комитета. — Что ж получается: сначала Маковею предлагают место заведующего районо, а когда он не соглашается — потому что он человек конкретного дела, — его и с директорского кресла — долой и вообще из школы?..
— А вы проверьте в районо, куда пошли деньги за металлолом, на которые Маковей собирался построить теплицы, чтобы детишки и зимой получали в школьной столовой свежие помидоры, огурцы, зеленый лук. Точнее, куда их направил прежний заврайоно Дидух. И спросите, почему это Дидух проходил только свидетелем в деле о расхищении общественных средств…