— С должности его, конечно, сняли. А что дальше? Поехал в Подольск, в управление железной дороги, и вернулся оттуда довольный. А через день вызвали туда и Маковея. Он вернулся домой и на работу не вышел.
— Хотели поставить Маковея вместо Дидуха, а теперь получается: Дидуха вместо Маковея. Ну, не смешно ли?
— Потому что местные организации занимались должностью заведующего районо отдельно, а в Подольске — тоже отдельно — должностью директора школы…
Маковей! Андрею захотелось прежде всего взглянуть на него — как он чувствует себя в этой ситуации?
Перед ним предстал рослый, плечистый, с поределыми уже волосами человек, в глазах которого светилась деликатность. Он скупо рассказывал о себе, больше отвечал на вопросы. Чуть иронически, порой со смущенной улыбкой.
Да, он, Маковей, знает о коллективном письме учителей в газету. Как бывший директор и коллега, он обязан был удержать их от этого письма, но, верьте честному слову, у него не хватило мужества. Никакой он не герой, обыкновенный человек, не лишенный известной доли честолюбия. А впрочем, и некоторой доли твердости: если бы не это, никакого скандала не было бы. А он не хотел подавать заявление об уходе по собственному желанию или по состоянию здоровья. Сам не чувствовал в себе такого «собственного желания». Не знал и вины за собой. Кто-то считал, что нужно отстранить его от работы, — пожалуйста, обоснуйте причину. Конечно, сделать это нелегко. Школа славилась на весь район. Вот посмотрите — они награждены за два прошлых года грамотами, почетными вымпелами, а двое учителей — медалями.
Вы спрашиваете, в чем дело? А в том, что с полгода назад сняли с работы заведующего Зареченским районо Дидуха Николая Петровича. Ему, видите ли, нужно достойное место — как-никак деятель районного масштаба. Вот и назначили директором Второй средней школы. А поскольку Маковей добровольно не подал заявления, его освободили… за неспособность обеспечить руководство учебным процессом и так далее и тому подобное. Правда, оставили в той же школе рядовым учителем. Но произошло непредвиденное: Дидух выразил горячее желание, чтоб он, Маковей, совсем ушел из Второй школы. Почему? Этого Дидух не объяснял. Люди же говорили о слишком большой амбиции бывшего заврайоно. Но Маковей не собирался покидать школу, да еще по собственному желанию.
Так появилось письмо тринадцати учителей в редакцию газеты…
Вернувшись из Заречья и даже не заходя в редакцию, чтобы не терять времени, Батура отправился в Подольск, в управление дороги. Только после этого появился на работе и засел за статью.
Он был всецело занят поисками истины и потому не придал значения тому, что Веремейко контролирует каждый его шаг. Наконец, когда статья была готова и предложена к засылке в набор, Батура стал оглядываться вокруг себя. И вдруг почувствовал, что редактор, судя по всему, ожидал от него не тех выводов. Веремейко был раздражен, куда-то звонил, что-то выяснял. Наконец вызвал Батуру для прямого разговора и сразу заявил:
— К великому сожалению, Андрей Константинович, ваша статья не будет напечатана. Я советовался в управлении железной дороги и считаю за лучшее не писать об этой истории. Случай неприятный, но не типичный и может вызвать у читателей неправильное представление. Тогда мы не оберемся жалоб…
Батура спокойно и удивленно посмотрел на редактора.
— Непонятно, Григорий Александрович, почему мы должны отмалчиваться. Люди ждут, верят нам. Это — первое. А во-вторых, сами говорите — не оберемся жалоб… Значит, проблема шире.
Веремейко вздохнул. Он был готов к тому, что Батура мирно не отступит. Не поднимая глаз от стола, слегка раздраженно бросил:
— Ну, это ваше особое мнение, для редакции оно не обязательно, — и уколол Андрея беспокойным взглядом. Увядшее лицо его при этих словах вдруг как бы набухло.
— Как сказать! — Батура поднялся и переступил с ноги на ногу, словно взвешивая свои мысли.
Он знал — переубедить Григория Александровича не просто. Знал, что Веремейко никогда не улыбается и недолюбливает страницы юмора, тем более фельетоны, из-за них постоянно спорили с ним сотрудники. Иногда он, прижатый коллегами, подписывал «Веселую страничку» в воскресный номер, затем до полуночи оставался в кабинете, читал и перечитывал каждую строку юморесок, басен, сатирических скетчей. Ему чудился то некий подтекст, то намек, он начинал черкать, перечеркивать, ставить знаки вопроса, звонить, ругаться, пока выпускающий в типографии не пригрозит, что сейчас он уйдет домой. А назавтра наблюдательная и добрая вахтерша «баба Настя» с усмешкой сообщала каждому по секрету: «Вот работает, сердечный! Всю ночь сидел. Вы, наверно, уже третий сон досматривали, когда он из кабинета вышел. Сколько здесь перебывало народу, а такого я еще не видела!»