— Не беспокойтесь, на работу директор школы будет устроен. — Веремейко бросил на бумаги карандаш, который все время вертел в руках, и откинулся на спинку кресла.
— Не понимаю, как он будет устроен? — Батура почувствовал, что его начинает раздражать дипломатия редактора. — Устроен — значит, не восстановлен, не оправдан морально? Значит, кому-то хочется такого решения дела? И вы согласились с этим?
— Прошу учесть: пока что я отвечаю за газету. — Голос Веремейко звучал резко.
— Не думаю, что только вы, Григорий Александрович. И я отвечаю, как заведующий отделом нашей газеты. И все мы. Простите…
— Ну ладно. Я полагаю, разговор закончен, спорить не о чем.
— В таком случае у меня остается право предложить статью другой газете.
Батура вышел из кабинета. В приемной Светлана посмотрела на него с беспокойством. Видимо, слышала громкую перепалку.
— Андрей, не ссорьтесь с главным. Сам Лозовой просил его не раздувать дело Маковея. Там личные отношения. Вы понимаете, жена бывшего заведующего районо Дидуха — врач… когда-то спасла жизнь начальнику управления дороги… Недавно она приходила к нему…
Батура молча выслушал и удалился.
В кабинете телефон разрывался от звонков. Андрей снял и тут же положил трубку. Но телефон зазвонил опять. В сердцах схватил трубку.
Режиссер из Дворца культуры просил его приехать, помочь подыскать исполнительницу главной роли, иначе спектакль сорвется.
— Нет, — ответил коротко, — я не смогу. Сегодня у меня другой спектакль, извините, Яков Ефимович…
Дома он попытался приняться за работу, но сообщение Светланы не выходило из головы. Значит, Веремейко не хочет портить отношения с Лозовым, Лозовой, по их масштабам, не самая большая шишка — и все-таки начальник управления Подольской железной дороги… А чего стоят эти Дидухи! У таких наверняка найдутся и другие заступники… Веремейко все учел, и ход его мыслей был понятен Батуре. Но как решилась на такой шаг жена Дидуха, врач, вся жизнь которого должна быть примером бескорыстия?
Андрей помнил ту ночь, когда оперировали отца. Они с братом, не смыкая глаз, до утра ждали мать, а она все это время сидела в больнице. Пришла усталая, бледная, позвала к себе сыновей. На маленькой ее ладони лежал темный кусочек металла.
— Это подарок от Нины Васильевны. Запомните это имя. Это она вытащила осколок… Прямо возле сонной артерии сидел…
Тот осколок и теперь хранился в серванте, в самом углу, на стеклянной полке, в квадратной коробочке.
— Мама, вы не помните, как звали нашу докторшу, ту, что в Мостищах отца спасла?
Мария Ивановна озабоченно посмотрела на сына, помолчала, на лоб ее набежали морщины.
— Помню, как же. Нина Васильевна. А тебе зачем?
— Да так.
— Только она после уехала и вышла замуж, фамилию переменила. Кажется — Дидух…
У Андрея что-то оборвалось в груди.
— А она, ты думаешь, помнит нас?
— Наверняка.
Андрей молча походил, лег на кровать. Вот какие сюрпризы готовит иногда жизнь…
Зоряна не раз мысленно упрекала себя за длинный язык — не нужно было признаваться девчатам, что у себя в Подольске она выступала в народном театре. Но кто же знал, что Лидка, бригадир, затащит ее в драматическую студию и сдаст прямо в руки пожилому, кругленькому человечку. Они встретили его в фойе.
— Талант привела, Яков Ефимович! Наша стажерка. Целый год будет работать в моей бригаде, а сама из Подольска, с комбината. Может, заменит вашу Наталию.
Яков Ефимович в пиджаке неопределенного цвета, с галстуком-бабочкой под двойным подбородком, лениво поднял на них холодные выпуклые глаза и оценивающим взглядом охватил ее всю — с ног до головы. Мол, что за самозваные таланты тут слоняются? Зоряну словно горячими углями осыпало. Смущенно отвела глаза, дернула Лиду за руку: «Пошли!» Неуютно стало под этим взглядом незнакомого человечка в полном зеркал фойе, захотелось прочь отсюда, на волю, к людям, влиться в шумный поток и смешаться с ними.
Но Яков Ефимович вдруг оживился и, положив ей на плечо жаркую ладонь, ни с того ни с сего спокойно приказал:
— Тогда произнесите: «Жизнь нам дается в долг, и не надолго, а то, что в долг дано, — придется отдавать».