Зоряна с удивлением взглянула на него: ей устраивают экзамен прямо в фойе, у входа, а не на сцене, не в кабинете!..
— Так, так… Именно такой отчужденный и презрительный взгляд. Больше пренебрежительности, пожалуйста! Прошу вас! Повторите…
Яков Ефимович приплясывал вокруг нее, точно примерялся со всех сторон: подойдет ли она на роль какой-то героини. И эта его наполненность передалась Зоряне, она вдруг увидела женщину, которая стоит среди врагов и спокойно бросает им в лицо такие горькие слова: «Жизнь нам дается в долг…» Но женщина поднимает руку и как бы отсекает всякую жалость к себе: «…ненадолго, а то, что в долг дано…»
Яков Ефимович вытирал платком сверкающую лысину и восклицал:
— Послушайте, дорогая, где вы взяли такой голос? Да ведь это же целое богатство, поверьте! Еще когда я, работал в театре, то, поверьте… — Он схватил ее за руку. — Может, мне и вправду повезло? А? Вы только декламировали или и в пьесах выступали?.. Прекрасно!..
Потом она привыкла к этим его резким переходам от отчаяния к восторгу и наоборот. Он то прыгал на радостях, когда Зоряна удачно проводила мизансцену, то краснел как бурак, хватался за несуществующую шевелюру и яростно топал на нее ногами:
— Железобетон!.. Глухая пробка!.. Где твое сердце?.. Поверьте, она погубит меня. — Затем валился на стул, обмахивал лицо газетой, наконец успокаивался и начинал говорить жалобным, плаксивым тоном: — Ну, сделай же по-человечески, Зоренька! Ведь это так просто, поверь мне! Ведь ты видишь — тебя не понимают…
Зоряна изо всех сил старалась. Но чем больше старалась, вслушиваясь в звучание своего голоса, тем сильнее охватывали ее душу сомнения. Неуверенность, страх овладевали ею и убивали все, что стремился вылепить из нее Яков Ефимович. Она не могла перевоплотиться, чувствовала, что фальшива, искусственна, мертва ее героиня!.. «Тут сердце, сердце нужно!» — вопил режиссер, а сердце в ней молчало.
Она понимала, что именно играет, а нужно было жить на сцене. И потому была почти убеждена, что актрисы из нее не получится. А коль так, то уж лучше самой покончить с этим, чем ждать, пока тебя не выгонят из студии. В конце концов, она приехала сюда только на один год, приехала заимствовать опыт у ткачих, а не мотаться за кулисами.
Она давала себе слово больше не являться на репетицию. Но приближалось время — и снова начинала собираться, представив, как будет метаться Яков Ефимович, «прогоняя» сцены без нее и поглядывая на часы. Все-таки он верил в нее, хотя и бранил за «холодное сердце». И ей хотелось помочь ему, а значит — разобраться в причинах своих неудач.
Теперь, уже имея за плечами некоторый житейский опыт, она могла бы сказать, что в какой-то мере сама вытравила в себе радость жизни. Ей нравилось влюблять в себя мужчин и водить за собой, пока эта игра не надоедала самой. Не то чтобы она только забавлялась ощущением своей силы. Если быть честной, жаркие взгляды и уверения, щедро рассыпаемые перед нею, иногда достигали своей цели — не оставляли ее равнодушной. На этом она и обожглась.
Нет, Антон Гутный оказался вовсе не хитреньким и не подленьким — такого о нем не скажешь. Ласковый, веселый, остроумный, он нравился всем. Им увлекались, с ним искали дружбы. Этим он и жил. Впрочем, была причина для такой душевной расточительности у инженера-конструктора Антона Гутного. Зоряна, как, впрочем, и другие, не сразу постигла это…
Как специалист Гутный не оправдал надежд ни своих коллег, ни отца. На дела большие, трудные у него не хватало терпения. Он брался за что-нибудь такое, без чего тоже не обойтись на производстве, — там что-то усовершенствовать, здесь что-то подогнать. Охотно откликался на предложения, поддерживал идеи начальника конструкторского бюро, у которого работал. Но сам не делал открытий.
Зоряна втайне переживала за Антона. И ей хотелось, чтобы имя его стало рядом с именем отца — Филиппа Розеславовича Гутного. Конечно, хотелось! Отец тоже шутливо намекал на это:
— Какой ты счастливец, сын! Такая красавица тебя любит, такая женщина. И везет же этому ветрогону! — Потом обращался к ней: — Но вы не торопитесь, Зоряна, присмотритесь к моему извергу получше. И помогите ему.
— Отец, не ревнуй. А ты, Зоренька, не слушай его.
— Мне врать про сына не к чему. Надо, чтобы все было честно.
— Отец, оставь, а то Зоряна уже загрустила. Вот сейчас возьмет и сбежит!
— Не сбегу, не сбегу. Но, может быть, вы в чем-то и правы. Нам словно бы чего-то недостает…
Антона хватило на то, чтобы влюбиться, но чтобы любить, нужны и верность, и самоотверженность. Этим он не обладал. И все же она шла за ним, послушная мужской власти, и прощала ему легковесные увлечения, о которых узнавала от него самого. Он всегда был откровенен с нею. Был уверен, что больше ее ничто не волнует, что она уже забыла его полупризнание и довольна той ролью, которую он отвел для нее в своей жизни. И эта его честность приводила ее в бешенство, леденила душу.