Вагон качнуло от резкого торможения. Водитель объявил остановку, и они спохватились — едут без билетов. Не сговариваясь, выскочили из вагона.
Снежок скрипел под ногами.
— Вы позволите проводить вас? — Андрей слегка коснулся ее локтя. Она не отстранилась.
— Спасибо, но не стоит. На этот раз я уже знаю дорогу.
— Это что же — отказ? В такой вечер, когда я снова встретил вас?
— Вы хотите сказать, что мне снова повезло, раз вы сегодня встретили меня?
— Вы думаете, это случайно? Нет, это уже закономерно. Значит, мы с вами попали в известный круг событий, которые определяют закономерность.
— Ах, какое счастье!!
— Не иронизируйте. А что, если и вправду?
— А… отчего вы вдруг заговорили шепотом?
— Боюсь спугнуть таинственность. Скажите, вам нравится пьеса?
Зоряна остановилась.
— А почему вы спрашиваете?
— Я, кажется, хорошо знаю автора.
Зоряна недоверчиво посмотрела на него.
— Какой же он? Старый или молодой? Я почему-то боюсь встречи с ним. Не знаю почему. Вот и убежала сегодня… Начнет еще копаться — и то не так, и это не так…
Батура прижал ее локоть к себе.
— Какой он, как вы думаете?
Она потрогала носком ботинка снежную кочку.
— Наверно, уже пожилой человек. Многое видел, многое понимает. Но похоже, что у него была неудачная, беспокойная жизнь.
— О, почему же?
— Ну, бывают такие непоседы, до всего им дело, во все вмешиваются — словом, хлопот с ними много… Я хоть что-нибудь угадала?
— Что-то, кажется, есть. Ну, а меня вы в какую категорию занесете? — Андрей отступил на шаг, вскинул голову.
— Вас? — Зоряна посмотрела на него оценивающе. — Кто знает. По внешнему виду, вы стараетесь быть современным.
— Неужто? Чудеса!.. Да я такой старомодный! Ох, если бы вы знали: сегодня чуть не расплакался от воспоминаний. Представляете? Еду в троллейбусе. Стою возле окна. Остановка. И вижу такую картину: мальчонка ест бутерброд с колбасой или с сыром. Как водится у детей, что повкуснее, съел, а хлеб кинул на тротуар. Под ноги. — Андрей вынул сигарету, глубоко затянулся. — Я вспомнил, как в войну мы мечтали о куске хлеба. А были мы с братом малышами, как этот паренек! Ели мерзлую сладковатую картошку, сахарные бураки… Вспомнил еще, как я собирал колоски на колхозном поле. Сразу после войны. Снопы свезли, обмолотили. Я целый день колол ноги о стерню. Солнце жгло до черноты в глазах… Насобирал полмешка колосков… Они пахли печеным хлебом, белыми лепешками… О паляницах мы и не мечтали!.. Вдруг — бац! Сторож! Забрал мои колоски и меня в придачу… Закрыл в какой-то чулан, вызвали маму… Но мама моя — человек известный, сельская фельдшерица. На несколько сел. Это спасло нас… Конечно, хорошо, что у наших детей всего сполна. Но меня поразили взрослые люди — они топтали тот кусок хлеба… Вместо того чтобы тут же поговорить с пацаном…
— Все это понятно. Мы слишком привыкли к тому, что легко достается. Вот и забываем цену хлеба. Цену жизни. — Голос Зоряны звучал устало и хрипло.
— Простите, Зоряна, это я так… Хотел доказать вам, что не принадлежу к модникам.
— Я поняла. Но — я уже дома.
— Спешите?
— Страшно устала.
— Как найти вас, Зоряна?
— Не нужно.
— Почему — не хотите? Мне с вами интересно и… просто.
— Слишком просто!
Андрей понял:
— Простите мне тот случай! Произошло непредвиденное…
— Это неважно. Успеха! — Она порхнула в подъезд общежития.
Батура обвел взглядом освещенные окна. Пожал плечами. Чудачка! Не станет же он за нею гоняться.
В день премьеры Зоряна, не находя себе места от волнения, пришла во Дворец культуры пораньше и в фойе вдруг увидела, что вахтерша Катерина Ивановна сдирает со стендов афишу спектакля «Дожди». Скомкав сорванную бумагу, она обернулась к Зоряне и, узнав ее, развела руками, сокрушенно покачала головой. Мол, вот и все…
Ничего не понимая, она бросилась разыскивать Якова Ефимовича. Тот как раз шел навстречу ей. Шел не торопясь, подчеркнуто медленно и, казалось, вовсе не замечал ее.
— Яков Ефимович!..
— А… — лениво махнул он рукой. — Спектакль отменяется. Батура не переживет этого.
Грохнула дверь вестибюля, и кто-то большой, в облаке белого пара, вкатился в фойе. Стащил с головы лисью шапку, с хрустом отряхнул от снега и кинулся к Якову Ефимовичу, который широко раскрыл навстречу ему руки:
— Про волка помолвка, а волк в хату!
— Что за траур?
— Андрей, дорогой, это, наверно, недоразумение? Неужели ты ничего сделать не можешь? — заговорил режиссер.