Наблюдая, как Дробышев возится с посудой, Андрей радовался втайне, что беседа таким образом оттягивается. Разумеется, он не скажет, что его сняли с работы. Не нужно волновать старика. Позднее, в юмористическом плане, он сообщит, что с премьерой тоже не получилось. Расскажет о том, каких он открыл врагов, каких друзей нашел. Про Зоряну, конечно, — ни слова. Это было чисто личное. Начни о ней говорить — и исчезнет, испарится все, что хранилось в тайне от других: ощущение холодных, застывших пальцев, которые он отогревал в ту ночь, и ледяных щек, и неподвижных твердых губ…
— Ты что ж не показываешься? Я тут все телефоны пообрывал, за тебя воюю. — Георгий Николаевич наконец расставил чашки.
— Как это вы за меня… воюете?
— Мое дело. Я тебя лучше знаю, чем ты себя. Горячее у тебя сердце — вот вся твоя вина. Нет, я не осуждаю — восхищаюсь. Так и нужно! Молодец! — Дробышев отпил глоток чая и продолжал: — Едва я прочел твою статью про Маковея… В твоей газете не захотели ее печатать?
— Не захотели.
— Ну да… Я сразу понял… Ну, думаю, дал ты им всем жару. Никого не пропустил. А Лозового я знаю. Отчаянный, черт его подери… М-да… А что ж Маковей, где он теперь?
— В Заречье. Не хочет никуда уезжать.
— Правильно.
— Думаю, теперь его восстановят на работе. А может, и нет… Теперь все повернулось против меня, значит — и против него.
— Это кто же крутит — Веремейко?
— Возможно. Он не пустил мою статью у себя. Ее напечатали в другой газете. Но Веремейко что-то задумал. Вместе с Безбородько. Представляете, Георгий Николаевич, вдруг Валентин заинтересовался моими писаниями! Хлопцы говорят — целые дни просиживал в кабинете Веремейко и с карандашом в руках рылся во всех моих статьях.
— Странно.
— Даже очень.
— А ведь был твоим другом, кажется?
Дробышев резко поднялся с кресла, начал широкими шагами мерить комнату.
— За что же он тебя невзлюбил, Андрейка?
— Кто знает. Наверно, за своего папашу обиделся. Директор завода в моей последней пьесе повторяет его излюбленные словечки. Да и некоторые моменты его деятельности я изобразил.
— Веремейко и Безбородько. Два сапога — пара. Ну, этот Веремейко — понятно. Хочет оправдать себя в глазах общественности, а Валентин? Чего хочет добиться своим подслуживанием Веремейко?
Георгий Николаевич нахмурил широкие черные брови.
— А для меня тут никакой загадки нет, — усмехнулся Андрей. — Журналист он, прямо скажем, никудышный. Ни таланта, ни страсти, ни широты взгляда, ни каких-то стремлений. Кроме одного — во что бы то ни стало выделиться. Командовать другими.
— Что ты мне рассказываешь о нем? Я-то ведь знаю. Ведь прежде он часто бывал у нас в доме. Конечно, из-за Маргариты. От него я и узнал о том, что произошло у вас в редакции.
— Согласитесь, Георгий Николаевич, на этого субъекта я даже не могу обижаться. Я и не обижаюсь. Пускай тешит свое самолюбие. Ведь это просто случайное стечение обстоятельств: попади в трудное положение не я, а тот же Веремейко, Валентин поступил бы точно так же.
Георгий Николаевич вздохнул.
— Да, когда-то мы говорили, что с такими людишками в разведку нельзя идти… Давай-ка выпьем, чтобы весь этот мусор человеческий отсеялся.
— Вот за это я и воюю — своей пьесой. Ну что ж, налейте!
— А, наконец вы встретились! — вдруг зазвенел за спинами голос Маргариты. — Добрый вечер!
Батура вздрогнул от неожиданности. Покраснел, вжался в кресло. Словно стыдился чего-то. Украдкой взглянул на возбужденное лицо Маргариты. Оно прямо сияло от радости. Даже обидно стало, что он никогда не мог дать ей такой наполненности жизнью.
— Как житье-бытье, Маргарита? У вас новый поэтический взлет?
— Ой, не знаю, Андрей, как и сказать. Но работаю много. Может, все это кончится ничем.
— Садись, дочка, поужинай с нами, — заспешил Дробышев.
— Разве что на минутку. Тороплюсь. Выступление у меня на комбинате.
— Все будет хорошо, Маргарита. Это благодарная аудитория.
— Ты думаешь? — вскинула на него теплый взгляд, и в ту же минуту телефонный звонок вихрем сорвал ее с места. Андрею послышалось что-то обидное для него в этих односложных «да» и «нет».
Маргарита сразу начала прощаться.
— Еще рано, может, посидела бы несколько минут. — Георгий Николаевич пытался спасти положение, но Маргарита схватила со стола бутерброд с колбасой и на ходу кинула: