Очередь двигается вперед.
Я выдыхаю и, схватив поднос, ставлю его на раздачу. В меню фасоль и яблочное пюре. Фасоль, мать ее.
Окей, могло быть и хуже. Например, вчерашняя лазанья. Она все еще живет где-то на дне моего желудка, как незваный гость, отказывающийся покинуть вечеринку.
Я беру яблочное пюре и бутылку воды, затем двигаюсь к кассе, где меня уже ждут тяжелые вздохи и пассивная агрессия местной повелительницы ланча.
– Ева Уильямс, – произношу я свое имя, чтобы записать обед на счет.
Кассирша вскидывает брови и говорит громче, чем нужно, на случай, если кто-то в штате Массачусетс еще не в курсе моей финансовой ситуации:
– На твоем счету осталось меньше десяти баксов. Пополни карту либо носи наличные с собой. Мы не занимаемся благотворительностью, Уильямс.
Мои щеки вспыхивают. Прекрасно. Теперь, пожалуйста, огласи это по громкой связи, старая карга.
– Я пополню карту, – говорю я и, схватив поднос, иду искать свободное место.
Меня привлекает стол, стоящий подальше от всех. Там сидят такие же изгои, как и я. Мы называем это место «зоной отчуждения». Я сажусь спиной к двери, чтобы видеть весь зал и контролировать возможные опасности.
Напротив меня садится Анна. Белоснежные волосы, за которые ее прозвали Рапунцель, теперь скрыты под капюшоном. Перед каникулами шестерки Ванессы загнали Анну в туалет и остригли ее косу почти под самый корень.
– Ты как? – спрашиваю я. Под ее глазами залегли глубокие тени. Кожа почти прозрачная. – Выглядишь не очень.
Анна поднимает на меня грустные зеленые глаза:
– Я уже неделю практически не сплю… мне снятся кошмары.
– Волосы отрастут, – пытаюсь успокоить я.
– К черту волосы, – она касается указательным пальцем своего виска. – Внутри меня что-то сломалось… В тот момент, когда они затащили меня в туалет, я… я… – она прикусывает губу, сдерживая слезы.
– Анна, ты справишься, – я беру ее за руку. – Это наш последний семестр. Осталось совсем чуть-чуть.
– Ева, в том то и дело. Это их последний семестр, и они оттянутся по полной.
Я качаю головой, сжимая ее руку крепче.
– Анна, знаешь, что будет, если они попытаются сделать хоть шаг в нашу сторону?
– Что? – спрашивает она, утирая слезы.
– Я притворюсь, что у меня приступ. Настоящий театральный. С воплями: «НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ, Я ИЗ БУДУЩЕГО!» – я широко распахиваю глаза и начинаю дергать плечами. – И начну говорить голосом робота: «АНАЛИЗИРУЮ УРОВЕНЬ ЗЛОБЫ... КРИТИЧЕСКИЙ ПЕРЕПОЛНЕНИЕ. СИСТЕМА САМОУНИЧТОЖЕНИЯ АКТИВИРОВАНА».
Анна давится смехом:
– Ты больная.
– Я гениальна. А еще – официально слишком странная, чтобы со мной связываться.
Мы обе начинаем смеяться. Немного истерично. Но смеяться – это лучше, чем плакать. Особенно в университетской столовой.
Я вытаскиваю из пакета пластиковую ложку и начинаю ковыряться в яблочном пюре, поглядывая на соседние столики. Футболисты. Бейсболисты. Тонны тестостерона на один квадратный метр. Рядом – чирлидерши. Глянец. Улыбки. Сплетни с привкусом желчи. И еще Ванесса. Как всегда, в центре. В своем дизайнерском платье с белоснежной улыбкой, от которой можно ослепнуть. Королева улья. Ядовитая, красивая, неприкасаемая.
Или почти неприкасаемая.
Я прищуриваюсь, чувствуя, как внутри разливается спокойная решимость. Когда-нибудь. Однажды. Я доберусь до нее. И разворошу ее улей к чертовой матери.
– Поцелуй меня в задницу! – кричит Алекс, брат Ванессы.
Да, у самой дьяволицы есть брат. Представьте, такой же красивый. Такой же хищный. Такой же опасный. Я стараюсь даже не смотреть в его сторону не потому, что он может съесть меня живьем, а потому, что я, мать вашу, верю, что однажды, когда ему станет скучно, он это сделает.
И все же мой взгляд скользит дальше, к последнему столу. Он будто существует вне этого мира, как отдельная планета. Холодная. Мрачная. С атмосферой, от которой по коже пробегает дрожь. За столом всегда сидят трое: Данте, Габриэль и Леон.
Данте – лидер. Беспощадный, безэмоциональный и всегда будто на шаг впереди всех остальных. Если бы в «Редвуд-Хайс» был трон, то он бы уже сидел на нем.
Габриэль – словно скала. Не та, о которую можно опереться, а та, об которую разобьешься в кровь, если приблизишься слишком близко.
А Леон… самый младший и самый опасный. Ядовитый, насмешливый, с улыбкой, которая сводит с ума, и языком, успевшим побывать там, куда лучше не заглядывать. Очаровательный дьявол в человеческом обличье.