– Леон, принеси аптечку, – командует Данте.
Глава 27. Глубины страсти
Данте молча усаживает меня на деревянную скамейку в раздевалке. Дверь снова открывается. Я поднимаю взгляд и вижу Леона. Он не говорит ни слова, просто ставит на скамейку белую коробку с красным крестом и уходит. Он зол. Почти как Данте. Может, даже больше.
Данте протягивает мне мокрое прохладное полотенце, чтобы я могла стереть кровь с рук. Я молча беру полотенце, не отрывая взгляда от Данте. Он такой спокойный снаружи, будто лед, но в его глазах пылает что-то опасное. Гнев. Ярость. Или, может быть даже… страх. Когда он прижимает антисептические салфетки к моей ране, я вздрагиваю от боли. Данте хмурится, но ничего не говорит. Просто делает, что должен.
Он слишком красив. Слишком близко. И меня это бесит.
– Думаю, швы не понадобятся, – произносит он, перебирая содержимое аптечки.
– Ну, это не в первый раз, – усмехаюсь я. И сразу об этом жалею.
Данте замирает. Затем поворачивает ко мне голову и окидывает внимательным взглядом.
– Ева, это не смешно, – его голос становится тверже. – Я больше не могу спокойно смотреть на то, как они с тобой обращаются. Я схожу с ума от мысли, что ты уже четвертый год находишься в этом чертовом Аду.
Я сжимаю губы. Смотрю вниз. Каждое его слово будто ножом вонзается под ребра, пробивая грудную клетку.
– Я понимаю твои эмоции, Данте, – я накрываю его руку своей и замечаю, что его костяшки разбиты. Снова. Это ранит меня сильнее, чем он думает. – Ты обещал, что больше никого не тронешь. Не так ли?
Он словно не слышит меня. Просто молча смотрит на наши переплетенные пальцы. Потом медленно вздыхает, словно пытаясь смириться с самим собой, и тихо произносит:
– Прости меня, Ева. Я должен был вмешаться раньше и защитить тебя.
– Не вини себя, – я качаю головой. – Ты не знал, как обстоят дела на самом деле.
– Но… – он пытается возразить, но я перебиваю.
– Ты уже сделал больше, чем кто-либо другой за все это время.
Данте вздыхает. Затем вытаскивает из коробки белый тюбик с мазью, выдавливает каплю на палец и осторожно касается моей раны. Я кусаю губы, сдерживая болезненный стон.
– Ага, может немного пощипывать, – замечает он, даже не глядя на меня.
– Спасибо, что предупредил, – фыркаю я.
– Всегда пожалуйста, – слабо улыбается он.
Достав из аптечки пластырь, он аккуратно приклеивает его к обработанной ранее. Его пальцы едва касаются меня, но каждое прикосновение отзывается приятными вспышками где-то под кожей. Затем он наклоняется и нежно целует меня в лоб, и мое сердце, будто сорвавшись с цепи, выстреливает в горло. Я замираю, не в силах дышать.
Отстранившись, Данте с грустью улыбается мне. Встает, берет меня за руку и помогает подняться. Мои ноги подкашиваются, но не от боли, а от того, как он смотрит на меня. Будто я – единственное, что сейчас имеет для него значение.
– Теперь ты должна рассказать мне, откуда у тебя этот шрам, – произносит он, проводя тыльной стороной ладони по моей щеке.
Я вздрагиваю.
– Ты говорил, что не будешь настаивать… – шепчу я, стараясь не смотреть ему в глаза.
– Я думал, что он не имеет отношения к Редвуд-Хайс, – отвечает он, внимательно глядя на меня. – Но ты проговорилась, Ева.
Я отвожу взгляд. Ненавижу эту тему. Ненавижу, как легко он добирается до тех ран, которые я десятками слоев закатывала в бетон внутри себя.
Но Данте не отступает. Он резко, но не больно, сжимает мое лицо, заставляя посмотреть ему в глаза.
– Кто, черт возьми, это сделал? Откуда этот гребаный шрам?
– Я… я не могу тебе сказать.
Стены этого университета все еще помнят, как Ванесса и ее подруги оставили на мне эту уродливую отметину. Но я не хочу причинять боль Данте. Он и так на взводе. И соврать я тоже не могу. Он почувствует ложь с первого слова. И тогда… он взорвется.
Хотя, он уже взрывается.
– Черт возьми, Ева! – рычит Данте и со всей силы швыряет аптечку в стену. Я вздрагиваю от грохота. Он разворачивается и идет к двери быстрым, угрожающим шагом.
– Данте! – Я бросаюсь к нему и обхватываю его сзади за плечи, вцепляясь в ткань рубашки. Я прижимаюсь к нему, словно этим могу остановить бурю. – Данте, пожалуйста. Остановись.
Он застывает, тяжело дыша. Я чувствую, как он борется с собой. И именно поэтому я сжимаю его крепче, прижавшись к нему всем телом.