Я отрываю взгляд от мистера Брауна и замечаю Элизабет с Джессикой. Последние дни они выглядят… мягко говоря, плохо. Синяки под глазами, волосы в беспорядке. Говорят, в Редвуд-Хайс гуляет вирус. Но я вижу их глаза: мутные, тревожные. И мне становится не по себе. Надеюсь, я ошибаюсь.
Наконец, звенит звонок. Все расходятся, но Данте остается. Обнимает меня за талию и притягивает к себе на колени.
– Что ты делаешь сегодня вечером?
Я обвиваю руками его шею, и уголки моих губ предательски поднимаются:
– У меня такое чувство, что у тебя уже есть планы.
Он усмехается.
– Возможно.
– Поделишься?
– Нет. Это сюрприз.
Он запускает пальцы в мои волосы и притягивает меня ближе. Мы сливаемся в глубоком, нетерпеливом поцелуе. Внутри меня все плавится, а сердце стучит так, будто сейчас вырвется из груди.
Это опасно.
Это неправильно.
Это слишком хорошо, чтобы быть реальностью.
С той ночи, когда он впервые довел меня до дрожи, прошло три недели. Он больше не переходит границу. Только поцелуи и прикосновения сквозь одежду. Он ведет себя сдержанно. И эта сдержанность убивает меня.
Я не понимаю, почему он себя так ведет. И уж начинаю думать, что дело во мне. Что я не такая. Что он передумал. Или что я просто не стою этого…
– Вы двое закончили целоваться? Уже можно, блядь, выметаться отсюда? – кричит Габриэль.
Я вздрагиваю и быстро соскальзываю с колен Данте. Мои щеки пылают, а сердце до сих пор колотится.
Данте вздыхает и встает.
– Я запомню это, – бросает он Леону.
– Уверен, что так и будет, – усмехается тот.
Я выхожу из аудитории первой, делая вид, что меня не смущает ни Анна, ни Леон, с которым она теперь, к моему изумлению, разговаривает по дружески.
Пальцы Данте замыкаются на моей руке. Мы выходим на студенческую парковку.
Сюрприз.
Он сказал, что будет сюрприз.
Я даже не уверена, что хочу гадать, что он подготовил.
– Я позвоню тебе.
Губы Данте касаются моих так быстро, что я почти не успеваю ответить на поцелуй. Он закрывает за мной дверь, и его шаги растворяются в шуме парковки. Я все еще чувствую его вкус на своих губах, когда голос Анны нарушает момент:
– Он знает?
Я оборачиваюсь к ней, ее лицо светится озорной улыбкой.
– Знает что?
Она делает вид, что это пустяк. Но ее зеленые глаза сверкают.
– Что у тебя завтра день рождения.
Я моргаю, медленно поворачивая голову.
– Ты ему сказала?
Хлоя смеется.
– Нет.
– Тогда нет, – мотаю головой я. – Он не знает.
Глава 57. Произведение искусства
Данте сидит на капоте своей машины, окруженный деревьями и грунтовой дорогой. Солнце зашло. Секунды тянутся вечность, прежде чем фары прорезают тьму. Он слышит, как открывается и с громким стуком захлопывается дверца.
Данте подходит к машине, и его приветствует другой звук. Звук, который он узнает мгновенно. Плач. Он проникает под кожу, царапает его по нервам, вливается прямо в душу. И не отпускает.
Очаровательно.
– Готов, брат? – Роберто оказывается рядом, как будто материализуется из темноты.
Данте смотрит на свои зажившие костяшки.
– Я не могу использовать кулаки.
На губах Роба появляется тень улыбки.
– Я надеялся, что ты это скажешь.
Открыв заднюю дверцу, он вытаскивает из салона деревянную биту и бросает ее Данте. Тот ловит и, усмехнувшись, добавляет:
– Теперь я готов.
Роберто открывает багажник. Звук плача становится громче, отчаяннее. Алекс, связанный, забившийся в угол, дрожит так, будто его уже бьют.
Данте вытаскивает его за ворот рубашки и бросает на землю. Алекс падает на колени. Его взгляд полный паники. Сопли и слезы блестят на лице.
Данте ждал этого момента три гребаные недели. Каждую ночь он прокручивал в голове, как именно это произойдет. Он уже начал сводить счеты с теми, кто делал жизнь Евы невыносимой.
И сегодня – очередь Алекса.
– Ты солгал мне, – спокойно говорит Данте.
Алекс начинает бормотать что-то о прощении, о том, что они «все не так поняли», что «сначала было смешно». Его плечи трясутся.
– П-п-пожалуйста…
Алекс умоляет. Но Данте плевать. Ева тоже умоляла, но это никого не остановило.
Бита взлетает.
Первый удар.
Второй.
Третий.
Глухие хрипы, звук ломающихся костей.
Данте не торопится. Каждый его удар – как штрих, каждое движение – как мазок кисти. Он будто создает произведение искусства. Чтобы Алекс навсегда запомнил, чье имя осквернять нельзя.