На следующий день меня переводят из отделения интенсивной терапии в палату на четвертом этаже. Здесь намного тише, воздух не так сильно пахнет лекарствами и страхом. Комната кажется огромной, как целая вселенная с личным холодильником и плазмой на светло-розовой стене. Я хорошо ем, сама хожу, даже разговариваю без усилий. Только голова все еще болит, но это мелочь по сравнению с тем, через что я прошла. Еще одна ночь, и я смогу уйти. Домой. Или куда угодно, лишь бы подальше отсюда.
Теперь, когда я больше не в реанимации, в палату наконец пускают посетителей. Ко мне приходят Анна, Леон, Габриэль, даже Елена. Данте все еще сидит в коридоре, потому что я по прежнему не хочу его видеть. Комната наполняется цветами, смехом, голосами, запахом кофе и ванили – всем, что я когда-то называла жизнью. Я улыбаюсь, извиняюсь перед теми, кого оттолкнула из-за Данте. И они меня прощают.
Когда темнеет, я прошу всех уйти. Говорю, что хочу немного отдохнуть, но сна нет. Я просто сижу в кровати, смотрю в черный экран телевизора и слушаю, как бьется мое сердце, слишком громко для такой тихой комнаты.
Раздается стук в дверь, и входит медсестра.
– Что то случилось? – спрашиваю я.
– Просто совершаю ночной обход перед уходом, – отечает она, проверяя приборы. – Как ты себя чувствуешь?
– Я в порядке.
– Хорошо, дорогая. Может, тебе что-нибудь нужно?
Я бросаю взгляд в окно. Сумерки уже почти проглотили город, огни на парковке мерцают ярко-желтым светом.
– Он все еще там? – спрашиваю я тихо, почти шепотом.
Медсестра улыбается и мягко похлопывает меня по руке.
– Он все еще там.
Горло мгновенно пересыхает. Я сглатываю, не зная, что хочу сказать.
– Вы можете… – начинаю и обрываю себя на полуслове.
Она слегка сжимает мою руку.
– Я приведу его, милая.
И прежде чем я успеваю возразить, она выходит. А я сижу, чувствуя, как каждая секунда тянется бесконечно долго.
Через несколько мгновений дверь открывается.
Я перестаю дышать.
– Ева, ты посмотришь на меня?
Я не помню, когда в последний раз слышала его голос. Но стоит ему произнести мое имя, и все внутри замирает.
Я медленно поворачиваю голову, каждое движение дается с усилием. Он тихо вздыхает, глядя на меня. И тогда я делаю то, что поклялась больше никогда не делать – смотрю ему в глаза.
Данте изменился. Волосы отрасли, щетина небрита, под глазами – темные круги, словно он не спит неделями. Рубашка помята, руки дрожат. Я не должна его жалеть, но все, что я чувствую сейчас – это вину.
Это я сделала его таким.
Данте садится на край кровати. Я автоматически подгибаю ноги и отодвигаюсь, боясь даже случайно коснуться его.
– Ева, я… – начинает он.
– Ты должен пойти домой и немного отдохнуть, – перебиваю я, чтобы он не успел сказать хоть что-то еще. – Завтра меня выпишут. И когда все уляжется… мы сможем поговорить.
Он качает головой.
– Я не оставлю тебя.
– Пожалуйста, иди домой.
Он не отвечает. Просто смотрит на меня. И этот взгляд – хуже любой пытки.
– Отдохни, Данте. Ради меня.
Он запускает руку в свои волосы и сдвигает со лба прядь волос, но она тут же падает обратно.
– Хорошо, – говорит он после долгой паузы. Его взгляд становится холодным, как сталь. – Ты знаешь, кто на тебя напал?
– Нет, – вру я. – Я ничего не помню.
Он сжимает челюсть, и я вижу, как внутри него поднимается шторм.
– Хорошо. Увидимся завтра.
– Пока, – шепчу я.
Когда дверь за ним закрывается, я выдыхаю. Опускаю голову на подушку и закрываю глаза. Я ненавижу себя за то, как он выглядит. За ту боль, что я увидела в его глазах. Я могу терпеть побои, синяки, шрамы, унижения. Но смотреть, как страдает тот, кто мне дорог, и знать, что это из-за меня – невыносимо.
Глава 72. Особый уход
– Просто подпиши здесь, и ты можешь идти, – говорит медсестра, протягивая мне ручку.
Я ставлю подпись, рука дрожит, будто это не просто формальность.
Где мама? Где брат?
– М-мои родные… – начинаю я, но голос звучит слишком тихо. – Кажется, они еще не приехали.
Медсестра мягко улыбается:
– Тебя уже ждут у входа. А теперь давай-ка оденем тебя, дорогая.
Я медленно встаю. Тело немеет и ноет, будто принадлежит не мне. Медсестра помогает натянуть мягкие спортивные штаны и футболку. Я сажусь в кресло-каталку и вздыхаю. Наконец-то. Дом. Если я еще раз увижу больничную койку или услышу звук медицинского монитора, клянусь, я сбегу через окно.
Медсестра катит меня по коридору: лифт, короткая поездка вниз, и, наконец, раздвижные двери и запах улицы.