Когда Вольский ушел, Яша решил отлежаться. Лошадьми занялся дворник, Магда кормила поселенных в одной из комнат обезьянку, попугая и ворону. Хотя с виду Магда и казалась усталой, она сразу затеяла мыть полы. От поколений крестьян она унаследовала неутомимость и услужливость. Яша дремал, просыпался, снова задремывал. Дом был старый. На немощеном дворе, совсем как в деревне, гоготали гуси, крякали утки, горланили петухи. В открытое окно со стороны Вислы и лесов Праги[10] влетали ветерки. Заглянувший во двор нищий накручивал на шарманке мотивчик и пел старую варшавскую песенку. Яша хотел было кинуть монетку, но у него словно одеревенели руки-ноги. Он полуспал, полубодрствовал. Неужели снова придется слоняться по грязным городишкам губернии? Снова давать представления в пожарных сараях? Э, нет, с него довольно! Мысли вертелись в такт шарманке. Надо уехать, уехать, все бросить. Во что бы то ни стало выбраться из этой трясины. Иначе в один прекрасный день он тоже пойдет с шарманкой…
Только что было утро, но день как-то сразу стал клониться к вечеру. Магда принесла молодой картошки с укропом и кислого молока. Он, не вставая, поел и опять уткнулся в подушку. Когда Яша открыл глаза снова, в спальне было совсем темно, однако, судя по тому, что сосед-сапожник вколачивал до сих пор гвоздики, наверно, еще не очень поздно. В доме ни у кого не было газового освещения. При свете керосиновых ламп женщины шили, мыли посуду, штопали, латали. Какой-то пьянчуга ссорился с женой, и на него лаяла собака.
Яша позвал Магду, но та, похоже, вышла. Зато откликнулась ученая Яшина ворона. Приезжая в Варшаву, Яша всегда рассчитывал на хорошие новости, но судьба, благосклонная к любителям и дилетантам, с ним была куда как скаредна, ни разу не подарив удачей. Все, наоборот, его использовали. Яша знал, что причиной тому его собственное самоощущение. Он сам поставил себя так, что в нем видели всего лишь объект для своекорыстия. Он общался с простыми людьми, а значит, его самого тоже причисляли к простонародью. Эмилия была единственным чудом в Яшиной жизни, единственной надеждой чего-то достичь…
Их встреча вообще несла на себе печать судьбы. Когда они познакомились, он даже не расслышал ее имени. Однако стал о ней думать. Мысли эти возникали сами по себе, и он почему-то знал, что Эмилия тоже о нем думает, ищет его и желает. Он бродил по варшавским улицам, заглядывал в окна экипажей, в магазины, кофейни, театральные фойе. Искал ее на Маршалковской, на Новом Свете, на Иерусалимских Аллеях, в Саксонском саду. Останавливался где-нибудь на Театральной площади и ждал. Однажды он вышел вечером из дому, совершенно уверенный, что сегодня им суждено встретиться. Прошел всю Маршалковскую, а когда подошел к какой-то витрине, там, словно бы они назначили друг другу свидание, стояла она — со смуглым лицом в меховой опушке воротника, с маленькими руками, упрятанными в муфту; черные глаза глядели на него. Яша подошел — она улыбнулась радостно и загадочно. Он поклонился, она протянула руку и сказала: «Какой странный случай!», но потом призналась, что этого случая ждала. Она как чувствовала, что он это угадает…
4Люди побогаче уже завели телефоны, однако Эмилия позволить себе такую роскошь не могла. Они с дочерью существовали на скромную пенсию. От времени, когда был жив профессор, оставалась только квартира да старая служанка Ядвига, уже несколько лет служившая без жалованья.
Яша проснулся рано. Побрился. В квартире была деревянная ванна, и Магда, вскипятив в чугунках воду, ее наполнила. Намыливая Яшу душистым мылом, она лукаво заметила:
— Когда идут к барыням, надо хорошо пахнуть.
— Я иду не к барыням, Магда.
— Ну, конечно! Твоя Магда дура, но она все чует…
За завтраком Яша был оживлен, сказал, что скоро приступит к полетам. Магде он тоже приладит крылья. Они взлетят, точно гусь с гусыней, и, как сто лет назад братья Монгольфье, прославятся на весь мир. Он обнял ее, стал целовать и уверять, что, как бы жизнь ни сложилась, никогда ее не бросит.