– Сама звонила, и не раз. Не слушают, – говорила она, зная, что
сын, спрятавшийся под одеялом, её слышит, – думала, может, голос
мужской на них подействует.
– Не подействует, – ответил Фёдор, выглянув на мгновение из
своего укрытия и снова спрятавшись.
Это Полину Петровну особенно задело. Не на шутку разгоряча-
ясь, она сказала:
– Если сейчас не пойдёшь звонить, то и есть не проси. Кормить
тебя больше не буду.
– Что? Почему кормить не будешь? – Испуганно спросил
проснувшийся Максим, до конца ещё не выбравшийся из сладкого
плена сна.
– Господи, за что мне эта мука, за какие грехи такие? – Медлен-
но, с чувством и расстановкой проговорила Полина Петровна и, выйдя
из комнаты, пошла на кухню.
Посмотрев на окно, затем на циферблат часов, которые забыл с ру-
ки снять перед сном, посидев на раскладушке с минуту, Максим встал,
поискал свою майку и, найдя её на клетке, забрал с собой в ванную, что-
бы, облившись холодной водой, надеть её на освежившееся тело.
– 44 –
Увидев свет и услышав тишину, воцарившуюся в комнате, на
всякий случай несколько мгновений переждав, кенар, сидевший на
дне тесной клетки, запрыгнув на единственную в своём жилище па-
лочку, и принялся яростно, до неистовства, петь песню. Успехи ис-
полнительской деятельности были так велики, что Фёдору пришлось
выбраться из-под одеяла и, обращаясь к нему как к человеку, сказать:
– Что же ты, горлопан, делаешь? Ты дашь мне поспать или го-
лову тебе отвернуть?
Обидевшийся кенар примолк, посмотрел на Фёдора с упрёком,
как бы про себя говоря: «А по какому, собственно, праву вы запре-
щаете мне петь?». И не успел Фёдор, встававший с постели и накры-
вавший клетку своей рубашкой, опять лечь и укрыться, как видящий в
узкую щель солнечный свет кенар, нисколько не страшась угроз, сно-
ва запел свою песню, делая это от колена к колену всё громче. Прихо-
дилось Фёдору снова подниматься. Однако встав, он не пошёл усми-
рять бунтаря, а надев брюки, вышел на кухню.
– Давай ворюгин телефон, – сказал он, стоявшей у плиты матушке.
– Там, под аппаратом, в ящичке. В красненькой книжечке, – от-
ветила Полина Петровна, не поворачиваясь.
В ящичке под аппаратом Фёдор той книжечки не нашёл, о чём
тут же родительнице и доложил.
– Да? Значит, в комнате на столе. Не ходи туда. Я кому говорю,
Галю разбудишь, – торопливо заговорила Полина Петровна и сделав
огонь под кастрюлей, стоящей на плите, еле заметным, скорым шагом
пошла за Фёдором, уже вошедшим в комнату, где спала Галина.
Сестра так сладко спала, так была красива в своём утреннем сне,
что Фёдор не выдержал и прежде, чем матушка появилась в дверях,
успел наклониться над спящей и шепнуть ей об этом несколько слов в
самое ухо. От этого шёпота Галина проснулась и, не понимая, что
происходит, села в постели и стала испуганно смотреть по сторонам.
Видя перед собой смеющегося брата и вошедшую в комнату мать, она
вскоре нашлась, и, обращаясь к Полине Петровне, с сердцем сказала:
– Мам, убери отсюда этого идиота, я за себя не ручаюсь.
Я сейчас запущу в него первое, что попадётся под руку! – Говорила
она нервным, срывающимся голосом, отчего Фёдор смеялся ещё
сильней.
– 45 –
Но не спешите осуждать Фёдора и не верьте, не принимайте
впрямую горячие слова Галины. Такие озорные побудки были ни чем
иным, как обычной семейной забавой и, если раскрывать карты до
конца, то следует признаться, что не Фёдор хороводил в этой игре.
В те периоды творческой деятельности, когда он по ночам работал, а
отсыпался днём, сестра ещё ни разу не вышла из дома без того, чтобы
под каким-нибудь предлогом его не разбудить. Или скажет, что к те-
лефону его просит слон, или разбудит для того, чтобы пожелать спо-
койного сна, или просто подойдёт, закроет пальцами нос, говоря при
этом: «Насморк пришел».
Брат и сестра на эти шутки не обижались, и если в этот раз Га-
лина так закричала на Фёдора, то это в большей степени от того, что
он застал её врасплох, испугал, а так же по причинам, которые станут
известны позднее.
– Давай, выходи. Я сама найду, вынесу, – говорила Полина
Петровна, выпроваживая сына из комнаты, и тут же оправдывалась
перед дочерью. – Он за книжкой записной приходил. Князькову зво-
нить будет.
Только набрав номер и услышав длинные гудки, Фёдор сообра-
зил, что ещё очень рано, для того чтобы Князькову быть в конторе.
И, если он не арестован и не посажен, ещё спит своим тревожным,
воровским сном и придёт на работу не ранее, чем через два часа. Ему
стало смешно оттого, что за всё то время, пока ругался с родитель-
ницей и будил шутки ради сестру, эта простая мысль не пришла в
его голову.
Однако надо сказать, кто такой Князьков и зачем Фёдор должен
был звонить ему мужским голосом. Дом, в котором Макеевы прожи-
вали, был не старый, но, как и всё, что строится на скорую руку и из
под палки, сгнил и нуждался в сносе. Но, вместо сноса, завод, постро-
ивший дом, объявил о провидении капитального ремонта и провёл
его, как водится, в ущерб проживающим.
Всё, что гниению не поддалось и выглядело заманчиво, было
заменено на яко бы новое и лучшее, но на деле это новое и лучшее
оказалось хуже прежнего. Камнем преткновения стал паркет, а точнее,
так называемые Князьковым «полы», которые тот обещал менять. То
– 46 –
есть не то чтобы менять, обещали на старую истлевшую паркетную
доску постелить новую, что и называлось «заменить полы».
Обещали и стали выполнять и почти всем работу выполнили. В
подъезде, где жили Макеевы, не заменили только им, Ульяновым и
Трубадуровой. Тем, кто за бесплатный капитальный ремонт, органи-
зованный заводом, за то, что лучшее заменили на худшее, не догадал-
ся щедро заплатить Князькову, ответственному за проведение. Да, и
то, сказать «не догадались» было бы неправильно. Князьков вёл себя
так, что не догадаться было невозможно. В семье у Макеевых был об
этом разговор и, обдумав все «за» и «против», Полина Петровна ре-
шила, что взятка может только унизить рабочего человека. Под рабо-
чим человеком имелся в виду Князьков, а вместе с тем, точно так же в
это унизительное положение будут поставлены дающие, ибо это не
нормальные, отношения, а воровские. Прожив на белом свете пятьде-
сят восемь лет, Полина Петровна, к своему счастью, и понятия не
имела о другом мире, в котором совершенно прилично то, что она
считала неприличным и наоборот, совершенно не приемлемо то, что
казалось само собой разумеющимся.
Князьков был человеком того самого другого мира, о котором
Федина мама понятия не имела. Считал нормальным получать взятки
и при одном упоминании о том, что то, за что берёт деньги, есть его
долг, Князькова бросало в холодный пот. А, от таких слов, как хри-
стианская любовь, братская помощь он бежал пуще беса, стороняще-
гося ладана.
Механизм обмана был прост. Пришёл он как-то к Полине Пет-
ровне и сказал шёпотом на ушко, что не хочет такой хорошей женщи-
не, отдавшей заводу тридцать пять лет, стелить дрянь, именуемую
паркетной доской. Сообщил, приглушив голос, что через неделю на
склад прибудет настоящий паркет, превосходный во всех отношениях.
Вот тогда то, с превосходным и настоящим, он приедет на белом коне,