продавщицу, а оказалось, что посуда не её, а Алёны Павловны. Той,
что с Ингой в смену работает.
– 75 –
– Что за Ирка?
– Продавщица, стекло продаёт, рыженькая. Она им, как и я,
кость в горле. Ну, слушай. Акт составили, в акте написали: обнаружи-
ли такие-то вещи, принадлежащие таким-то. Ну, и на тот день всё, а
на утро следующего, велели всем прийти на час раньше, назначили
собрание. Мишки не было, он в запое, жена врача вызывала, из запоя
выводила. Ирка пришла, её хотели щучить, а она сказала: «Посуда не
моя». Алёну Павловну никто не предупредил, на час раньше не при-
шла. Короче, вором остался один я, вот тут-то и оторвались. Да, за-
был, им вещи из раздевалки помогала таскать профорг, кобылица из
основного, хотя это и не важно. Утром на собрание, как и просила, я
принёс объяснительную.
– Профорг просила?
– Директор.
– Чего же ты написал?
– Написал, что по дороге на работу зашёл в мастерскую и забрал
магнитофон, который отдавал в починку. А так как хранить его негде,
оставил в раздевалке, в сумке. А насчёт видеокассет написал, что ад-
министрация магазина не обеспечивает необходимым для проверки
аппаратуры, поэтому принёс из дома.
– Поверили?
– Слушай. Дал объяснительную директрисе, прочла, да как за-
орёт: «Что ты тут написал?». И заведующему передаёт. А что же, го-
ворю, писать? Чистосердечное признание, что для спекуляции маг-
нитофон купил? «За кого ты нас держишь? Это новый магнитофон,
любая экспертиза скажет, что новый!». Ну, думаю, скажет, так ска-
жет. Это всё директриса говорила, а заведующий молчал и вдруг
спрашивает: «Что будем с ним делать?». Она: «Уволить!». И пошла к
нему в кабинет. А там одевается, кофточку накидывает, расчёсывает-
ся, готовится уходить, якобы с твёрдым намерением уволить. А наши,
кассир да Ирка, шепчут: «Иди к ней, проси прощения, пока не ушла!».
Они шепчут, а я не иду. Надоело быть клоуном в их цирке.
– А потом?
– Потом пошёл. Говорю: «Пистемея Витольдовна, первый и по-
следний раз, чтоб вам пусто было». Про пусто конечно не говорю,
только думаю, но всё равно заметно. Хоть и сделал виноватое лицо,
– 76 –
ей не понравилось. Посмотрела на меня и говорит: «Прощения про-
сишь, но я-то вижу, что не раскаиваешься!» . Ещё что-то сказала и
ушла. А заведующий тут как тут: «Перепиши объяснительную, как
надо и можешь идти». Это было вчера, я пришёл в свой день выход-
ной. Объяснительную переписал, написал, что купил для личного
пользования и тогда же спросил магнитофон. Он: «Потом, потом, иди,
на похороны опоздаешь!». А сегодня подходит Мишка и деньги суёт.
Это значит, у меня забрал, чтобы самому продать и сам деньги отдать
не решился, через Мишку.
– А ты его не знал?
– Знал. Но, что такой, не знал. У Мишки деньги я брать не стал.
Посмотрю, как он сам их отдавать будет.
– Из-за этого уходить решил?
– Нет. Это так, будни скотного двора. И про уходить, тоже так.
Помнишь Хаврошку, как она говорила, когда на соседей жаловалась:
«Припёрли к стенке, по-настоящему»?
– Помню. К чему ты?
– К тому, к тому, – многозначительно проговорил Степан, глядя
Фёдору прямо в глаза.
Дворничиху Хавронью, из своего детства, Фёдор помнил очень
хорошо, она жила на первом этаже в том самом подъезде, где жили и
они со Степаном. Помнил, как напившись пьяной, спала в подъезде,
прямо на каменных ступенях и им, мальцам, чтобы пройти домой,
приходилось перелезать через неё.
Помнил, как любила она слушать песни Лидии Руслановой и
конечно то, как беспрестанно жаловалась на соседей. Главное, что
насторожило, при упоминании о ней Степаном, был её трагический
конец. Хавронья, Хаврошка, как все её звали, после многочисленных
жалоб, одну из которых так хорошо запомнил Степан, взяла и удави-
лась на общей с соседями кухне, привязав верёвку к трубе, проходя-
щей под потолком. Весь стар и млад со двора и окрестностей, собрал-
ся под этим окном. Фёдору особенно врезались в память добротные
шерстяные носки дворничихи, которые при выносе тела торчали из-
под простыни.
И теперь, без дополнительных вопросов, Фёдор понял, что Сте-
пан заговорил о главном, из-за чего собственно, и звал.
– 77 –
– Знаешь, Федя, что-то происходит со мной, а что, понять не мо-
гу. Земля с небом поменялись местами. Стал потихоньку с ума схо-
дить. Такая дрянь в голову лезет и что хуже всего, избавиться от неё
не могу. Только не думай, что от этого.
Он щёлкнул пальцем по пустому бокалу.
– Какая дрянь? Чертей, стал видеть? – Не очень ласково спро-
сил Фёдор, сильно к тому времени уставший и поневоле находящийся
в состоянии лёгкого раздражения.
– Нет, – ответил Степан, – не чертей, но что-то похожее.
– И что это?
– Осенний лес.
Фёдор улыбнулся.
– Что же в нём особенного? – Спросил он.
– Да, казалось бы ничего. Прелые листья, голые ветки, а ещё...
Ещё я себя вижу в этом лесу. Представь себе такую картину. Я в
осеннем лесу, по листве, которая скользит, мимо чёрных, мокрых
стволов куда-то иду. Как думаешь, куда? К мёртвому озеру.
– Прямо в сказку? – Прокомментировал Фёдор, опять улыбнувшись.
– Не смейся, – рассердился Степан, – всё это очень серьёзно. Ну,
водоём такой, с мёртвой водой. Ты видел и сам не раз. Вода в них
прозрачная, дно хорошо просматривается, но никто в этой воде не жи-
вёт, ни рыбы, ни растения.
– Теперь понял.
– Прихожу к этому озеру и смотрю на его дно. Смотрю долго.
Все коряги, покрытые бурым илом рассматриваю, каждую мелочь.
Так смотрю, словно это самое важное дело моей жизни, и вдруг, появ-
ляется желание броситься в этот прозрачный, тревожный, покой, в эту
мёртвую воду и взбаламутить её, дать ход, жизнь дать.
– Не страшно?
– Да, какой. Просто влечёт. Так тянет, как никогда и ни на что
не тянуло. Дух захватывает. Это выше всего, выше жизни и смерти.
Такое, чтобы понять, нужно самому пережить, испытать.
Глаза у Степана заблестели, в них появился какой-то странный,
нездоровый огонёк. Почувствовав, что он совсем обессилил, Фёдор
попросил себе пятьдесят грамм коньяку и, без видимых причин разо-
злясь на Степана, сказал:
– 78 –
– Прыгай и баламуть, если тянет. Какие проблемы?
– Вот, – таинственно произнёс Степан, поднимая указательный
палец вверх, и перед тем, как разъяснить это «вот», сходил, взял пять-
десят грамм Фёдору, сто пятьдесят себе, и, выпив свои сто пятьдесят,
неприятно оживляясь, продолжил. – В этом-то всё и дело. Не могу
кинуться в озеро, отсюда и страх, о котором тебе говорю. Понимаешь,
это оказывается не моя фантазия, а что-то само по себе существую-
щее, постоянно преследующее меня. Сам того не желая, я просто ока-
зываюсь пленником этого видения. Я пленник, понимаешь? Среди бе-
ла дня идёшь, переходишь дорогу и, вдруг – бац, поехало. Деревья
мелькают, иду, спешу к своему озеру, в которое прыгнуть нельзя. Ме-
ня же машина может сбить в такую минуту, под трамвай могу уго-
дить. Понял ты, хоть что-нибудь, из того что я тебе рассказал?
С минуту друзья сидели молча, лишь временами поглядывая
друг на друга, наконец, Степан сказал:
– Хочешь знать, почему я разошёлся? Думаешь, слух тот, мни-
тельность моя? Нет. Я слишком сильно любил свою жену. Так нельзя