ЛЮБЛЮ 2013.pdf

ся, гроб закрыли, забили гвоздями и опустили в могилу.

Очень быстро, практически в одно мгновение, могильщики за-

сыпали красный сатин землёй, а в образовавшийся холмик воткнули

крест и цветы, длинные стебли которых обрубили лопатой. Пашка не

плакал и, как ему казалось, его вообще никто не замечал. Но, когда,

после ухода могильщиков, он направился к холмику, все разом кину-

лись к нему и аккуратно схватили, видимо опасаясь того, что начнёт-

ся истерика. «Значит, помнят», – подумал он и объяснил схватившим,

что хотел ком глины раскрошить. После объяснения Пашку отпусти-

ли, терпеливо ждали, пока крошил он ком, ну, а потом тихо отвели в

сторону.

Дядя Коля Кирькс дал Пашке десять рублей, чтобы тот отдал их

распорядителю. Распорядитель, увидев деньги, очень быстро сказал

«нет», но тут же, воровато оглядевшись по сторонам, взял их и сказал

«спасибо». На этом похороны закончились, впереди были поминки.

Пашка боялся, что из поминок сделают балаган, как это было на

поминках у бабушки, но этого не случилось.

Присутствие Полины Петровны, Фёдора, Гали, дяди Коли

Кирькс и других серьёзных людей способствовало тому, чтобы отчим

не плясал, не пел песен, и остальные сомнительного вида граждане не

вели себя на поминках так, как на свадьбе.

Пришёл старший по дому, знавший Пашкиного отца. Ему осво-

бодили место, щедро обставили тарелками со студнем, сыром и сель-

дью, вооружили стаканом, до краёв наполненным сорокоградусной.

– 27 –

Выпив за упокой души, обращаясь к Пашкиной крестной, старший по

дому, сказал:

– Вот, Полина, вспоминая сейчас Петра, светлая ему память,

скорблю и плачу, а вернусь домой, буду смеяться и плясать. Свадьба у

меня, веселье в доме. Дочь замуж отдаю. Ничего не поделаешь, такая

жизнь. Всё рядом и горе, и радость.

Задерживаться он не стал, посидел несколько минут, как обе-

щал, поплакал и, утерев слёзы мятым носовым платком, распрощался

и пошёл на танцы.

За столом, справа от Пашки, сидели Максим с Назаром, пили

водку как взрослые. Слева Валентин-грузчик, одетый в костюм с за-

пахом сырого подвала. Валентин грыз ногти на руке, больше похожие

на щепки и, дыша в ухо спиртным перегаром, нашёптывал по-своему

добрые, имевшие цель утешить, слова. И хотя выбрал не самый под-

ходящий приём, Пашке было приятно, что жалеют и утешают.

– Твой ещё пожил, – говорил Валентин, – а мой в тридцать два

помёр. Как говорится, только бы жить да радоваться, а он возьми, да

помри. Мне три года было, поднесли с ним прощаться, а отец небри-

тый, я кричу: «не хочу целовать, он колючий». Не помню его совсем.

Был на кладбище года два назад, натаскал земли из леса, а в этом году

приехал – на могилке ландыши, земляника. Красота. Всё из-за земли

лесной. Я ведь тоже семьи хотел, чтобы как у людей, а жена ушла к

тому, у кого машина. У меня машины тогда ведь не было, её и теперь,

машины, даже нет, и никогда даже больше не будет... А дочке сказали,

что я умер и повели, показали мою могилку. Я даже очень сильно то-

гда переживал. Я в милиции работал на «Урале». Был у меня такой

мотоциклет с коляской, гонял на нём, хотел разбиться. Перевернулся

один раз, но об этом никто не знает. Знает один человек, но он никому

об этом не скажет, он настоящий мужик. Да, навредил я тогда себе,

позвонки расширились, с тех пор нервничать много стал. Вот пояс по-

стоянно ношу (он ударил себя рукой по животу), летом жарко, а ниче-

го не поделаешь.

– Тебе нельзя работать грузчиком. Тяжести поднимать, – сказал

Пашка, серьёзно обеспокоенный здоровьем собеседника.

Глаза у Валентина заметались по сторонам, он успел уже забыть

о крушении и травме позвоночника, но тут же нашёлся:

– 28 –

– Нет, это же гимнастика. Это помогает. Только поэтому в мага-

зин и пошёл.

Пашка понял, что мотоцикл, травма – это скорее выдумка, спро-

сил про дочь.

– Дочь? Нет, совсем не вижу. Один раз, когда дочка к тёще при-

езжала, тогда видел издалека, но не подходил. Постоял, посмотрел.

Тёща меня в тот день в магазине увидела, говорит, дочка здесь, чего не

заходишь? А я говорю – вы же меня похоронили и дочке могилку пока-

зали, она сразу заткнулась и ушла.

Валентин рассказывал о своих горестях легко, весело, и от этого

Пашке становилось его ещё жальче. Он смотрел на синие ногти боль-

ших его пальцев, видимо раздавленные на работе ящиками или дру-

гими тяжёлыми грузами, и своё горе уже не казалось таким тяжёлым.

Да, и нужно было признаться, на поминках его охватило неведомое

дотоле ощущение счастья. Нет, о смерти отца он ни на мгновение не

забывал, но все вокруг его так утешали, так жалели, так любили, что

противиться чувству радости просто не было сил.

А главное – в своих чувствах все были искренни. Мог ли он по-

думать, что будет счастлив в день похорон отца? Да, и хоронили ли?

Умирал ли? В смерть теперь не верилось. Казалось, что отец всех об-

манул и снова ушёл, на долгие десять лет. А приходил лишь затем,

чтобы помочь ему, своему сыну, примирить его с миром. Отец помог

и конечно, не умер, а иначе сердце бы так не ликовало. Пашка чувст-

вовал это и знал.

5

На следующий день Пашку на улице остановила женщина.

– Извините меня, пожалуйста, – сказала она, – это правда, что

Вы – сын Петра Петровича Поспелова? И, что сам Пётр Петрович...

Женщина сильно волновалась и беспрестанно мяла в руках ма-

ленький носовой платок, которым время от времени отирала сухие

щёки, так, как будто по ним текли слёзы.

– Да, я его сын, Павел, – ответил Пашка, видя, что это не празд-

ное любопытство, – и то, что Пётр Петрович... Тоже правда, – грустно

добавил он.

– 29 –

– Неужели опоздала? – Спросила женщина у неба. Казалась, вся

жизненная сила ушла из неё, после Пашкиных слов.

– Как это случилось? Где? – Стала расспрашивать она слабым,

дрожащим голосом.

Умилённый видом горя незнакомой женщины, Пашка стал

рассказывать:

– Дома. Никто не ожидал. Вечером легли спать, он как раз перед

этим подарил мне свой крест, а утром...

– Крест? – недослушав, переспросила женщина оживляясь. –

Как? Пётр Петрович передал вам свой крест?

В потухших её глазах появилась надежда.

– Да, – подтвердил Пашка, сказанные слова.

– Так это же меняет дело! Видите ли, – стала взволнованно объ-

яснять незнакомка, – дело в том, что у меня сын погибает, – она под-

несла платок к лицу и привычным жестом смахнула выкатившуюся на

щеку слезу, – понимаете? Погибает теперь, в это самое время, а я,

мать, не в силах ему помочь. Искала Петра Петровича, сказали, в Мо-

скве. Приехала в Москву, отыскала квартиру и вдруг – такое известие.

Я не знаю, за кого меня приняли, женщина с вязаной ленточкой на го-

лове, открывшая дверь, так странно на меня смотрела. И вы простите,

я ей не поверила. В сердце закралось сомнение. Знаете, всякое бывает.

Чего только не скажешь из ревности. А, он мне нужен. Так нужен

был. Простите, что решила вас дожидаться, всё-таки в крайнем поло-

жении нахожусь, и потом, вот, не ошиблась.

Она снова вытерла не появившуюся на щеке слезу. Вслед за

этим произошла сцена, поразившая и напугавшая Пашку. Женщина,

извиняясь, попросила показать ей крест Петра Петровича. Пашка, со-