Ясность, мать вашу. Клянусь, я хотела перерезать Алексу голосовые связки. Я всё ещё могу это сделать.
— У неё горячая мать, — прокомментировал другой умник.
Уверена, что услышала слова «милфа»9 и «фу».
По аудитории пронеслись смешки.
Если бы у меня была суперспособность, я бы хотела исчезнуть.
Профессор Робертсон подозвал меня после лекции.
— Не знал, что Рэндж – твоя мать.
— Ну, да. Мало кто знает.
После этого Сара стала похожа на кусочек жевательной резинки, прилипший к подошве моего ботинка, потому что она была давней поклонницей Элизабет Рэндж.
Профессор Робертсон улыбнулся.
— Всё в порядке. Давай сделаем вот что. Пропустишь эссе, учитывая твою связь. Но, если можешь, вместо этого расскажешь о том, что вдохновило твою маму на написание книг, – это было бы здорово. Может быть, поделишься с нами своими личными соображениями.
На следующей неделе, когда я сказала ему, что вместо этого написала эссе, из-за неразглашения и тому подобного, он понимающе кивнул. Прочитав моё эссе, он сказал:
— Неудивительно. У тебя всегда было отличное чувство юмора. Должно быть, это от твоей матери.
Вот так. Все думают, что лучшая часть меня, унаследована от неё. Ненавижу это. В детстве я отчаянно пыталась заслужить её одобрение. Она была книжной Богиней, но я проводила с ней меньше времени, чем её поклонники. Имею в виду, она была одержима собой, своими книгами. Не знаю, что я сделала не так. Может быть, она ненавидела меня за то, что мой отец был неудачником. Она назвала его так во время одной из их ссор.
Не знаю, что изменилось, когда я начала взрослеть. Мне всегда нравилось читать и писать, но, когда поступила в университет, по-настоящему увлеклась писательством и начала посещать курсы творческого письма.
Вот ещё одна тревожная мысль.
У меня такое чувство, что моя мама отдалилась от меня, как только узнала о моём хобби.
Мне кажется, что мама никогда не хотела, чтобы я писала.
Спустя два месяца после того мучительного изучения «модного феномена», которым была моя мать, профессор Робертсон, смотрит на меня с жалостью, подозвав меня.
— Маккензи, как ты справляешься?
Хочу сказать ему, что я не особо переживаю, но тогда он подумает, что я бессердечная.
— Со мной всё в порядке.
— Знаю, это тяжело, Маккензи. Особенно когда она привлекала к себе столько внимания, и ты была частью этого.
— Вы её не знали, профессор. Она была…
Мама была слишком большой для этой комнаты. Была слишком крутой для школы. Она резала острее ножа. Она действительно могла заставить тебя почувствовать себя важной персоной. Или дерьмом. Она могла. У неё был подход к каждому человеку. Она входила в комнату, и все взгляды были устремлены на неё.
Я вздыхаю, вспоминая равнодушный взгляд мамы, который она оттачивала дома.
— Мы не были близки, — говорю вместо этого.
— Понимаю, — профессор смотрит на меня с жалостью.
— С её уходом это… ощущение какой-то пустоты, понимаете?
— Ты видишься с психологом?
— Зачем? Как будто я единственный человек в мире, который кого-то потерял? — произношу и закатываю глаза.
— Нет, конечно, нет. Твоя семья помогает тебе справиться с этим?
Моя семья… Верно. Разве он не хотел бы узнать о моей семье?
Я тереблю уголок своей сумки, пытаясь оправдаться, но, как ни странно, он единственный профессор, который, кажется, искренне обеспокоен, в отличие от большинства других, которые просто хотят подлизаться.
— Как здоровье? Ещё сдаёшь анализы?
Я знала, что так и будет.
Если всей этой истории с мамиными книгами было недостаточно, – у меня три недели назад во время его лекции случился приступ, и мне пришлось обратиться в отделение неотложной помощи кампуса. Они отправили меня к специалисту. Неудивительно, что мои родители, которым никогда не было до меня дела, даже не просматривали медицинские счета и не интересовались, почему я хожу к специалисту.
Мне следовало держать рот на замке, но когда профессор Робертсон через неделю поинтересовался моим здоровьем, я рассказала ему то, что сказали врачи. Он посмотрел на меня с жалостью, как будто я была уже полумертва. Теперь, каждый раз, когда он спрашивает меня о здоровье, он смотрит на меня с грустью, как будто это всего лишь вопрос времени, пока я не сдохну.
Я также рассказала Саре. В отличие от него, она смотрит на меня как на экзотическое существо, потому что у меня какое-то наследственное заболевание, из-за которого мне нужно принимать таблетки. У меня не было возможности рассказать об этом маме или папе. А теперь неподходящее для этого время.