Кому-то может показаться странным, что незнакомые люди знают о моих проблемах со здоровьем больше, чем мои родители. В психологии для этого есть не слишком распространённый термин – «неблагополучная семья».
Моему профессору вдвойне жаль меня.
Я вижу это по его лицу. Он внимательно смотрит на меня, как будто ожидая, что моё горе отразится на коже или что-то в этом роде. Может, слёзы? Отвисшие губы? Дрожащий подбородок?
— Я в порядке, профессор, — говорю, пытаясь сдержать раздражение. — Честно говоря, знаете, что лучше? Когда люди не напоминают мне постоянно о том, что я только что потеряла.
— Понимаю и приношу свои извинения, — виновато кивает он.
Мне сразу становится неловко, и я слабо улыбаюсь ему.
— Если когда-нибудь захочешь поговорить, я буду здесь, — говорит он и встаёт из-за стола, давая понять, что разговор окончен.
Слава Господу.
Он не единственный, кто «обеспокоен». Конечно, есть и другие профессора. Некоторые из них преувеличенно добры ко мне. Некоторые считают, что мне всё даётся слишком легко, и презирают меня только за то, что моя мать была знаменитостью.
Прямо сейчас я хочу съесть бургер с газировкой и вернуться к своей писательской работе, которой я почти не занималась с тех пор, как с мамой произошёл несчастный случай.
Я захожу в местную бургерную, чтобы взять еду на вынос, затем иду минут пятнадцать к двухэтажному многоквартирному дому, в котором находится двенадцать квартир, сдаваемых студентам.
У меня есть машина, но в основном я пользуюсь ею только для того, чтобы добираться домой по выходным или доехать до ЭйДжея, который живёт примерно в десяти минутах езды от меня. Папа спрашивал, приеду ли я сегодня вечером домой, но через два часа у меня было ещё одно занятие, поэтому я сказала, что вернусь очень поздно.
Открываю входную дверь своего дома и поднимаюсь по лестнице на второй этаж. С трудом удерживая в одной руке пакет с едой на вынос, а в другой – свою сумку через плечо, я роюсь в поисках ключей, а затем, наконец, вваливаюсь в квартиру. Прямо в коридоре моя нога подскальзывается на чём-то, и я скольжу, как неуклюжий фигурист на льду, пока не встаю на ноги.
— Какого хрена, — бормочу и смотрю вниз.
На полу лежит конверт со свежим отпечатком моего ботинка.
Я проклинаю придурка, который до сих пор кладёт конверты под дверь. Должно быть, это управляющий зданием или кто-то из студенческой ассоциации.
Но когда беру конверт и разворачиваю его, чтобы увидеть имя отправителя, его там нет. Только знакомая фраза, от которой моё сердце начинает колотиться:
От поклонника №1.
ХОХО
Я могла точно определить начало и конец счастливых дней. Тот день, когда Бэн пригласил меня на ужин, был первым. Когда я впервые увидела её в городе – последним.
За несколько дней до неё – я всегда думала о событиях как «до неё» и «после неё», как будто она была каким-то крутым поворотом моей собственной истории – я заканчивала свой первый роман.
Бэн появился поздно вечером, пахнувший выпивкой и пиццей. На его лице была широкая улыбка, пьяные глаза блестели, когда он обнял меня за талию и притянул к себе прямо в дверях, поцеловал, и, затащив нас внутрь, пинком закрыл дверь.
— Скучал по тебе, Лиззи, — прошептал он, его поцелуи были небрежными и настойчивыми.
И хотя это уже стало привычным делом, когда мы заваливались на мою раскладушку и быстро занимались сексом, что-то в той ночи изменилось. Гораздо позже я поняла, что это была ночь, когда она появилась в его жизни.
Через пятнадцать минут мы закончили, и Бэн уже засыпал.
— Я только немного отдохну, — пробормотал он.
Это означало, что он останется на ночь и уйдёт рано утром. Поэтому некоторое время я сидела у окна, в темноте, при свечах и писала.
Мне нравилось писать при свечах. Это казалось романтичным, каким-то старомодным. Писать ручкой вместо компьютера само по себе казалось талантом. Это требовало терпения. Не то чтобы я могла позволить себе компьютер. Иногда я пользовалась пером, старой вещью, которую купила в антикварном магазине на Мейн-Стрит. Оно продавалось с полупустой бутылкой чернил.