Улицы снаружи здания окружены толпой, но в переполненном мемориальном зале жутко тихо, шёпот рикошетом отскакивает от стен.
С одной стороны комнаты висит гигантский автопортрет мамы в кружевной блузке с высоким воротником и красными розами на заднем плане.
Под ним написано: Э. В. Рэндж.
Немолодой чудаковатый фотограф, нанятый издательством, делает снимки со всех сторон. С издателем, агентами и папой. Он попросил меня тоже попозировать, но я отказалась.
К чёрту их.
С другой стороны зала висит фотография мамы в её кабинете. Она полностью накрашена и уложена, но выглядит несколько мечтательно, сидя перед книжной полкой. Под неформальной фотографией указано её настоящее имя – Элизабет Каспер. Эта версия предназначена для других источников, таких как местная газета, церковь, в которую ходит бабушка, и благотворительные организации, в которые мама делала пожертвования.
Я стою в конце комнаты, подальше от этого зрелища, рядом с дедушкой, которому плевать – всегда было – на мою маму. И на мою внешность, если уж на то пошло.
А вот бабушке нет. Ранее в доме она попросила меня не красить губы чёрной помадой и не подводить глаза.
И «надеть что-нибудь подходящее».
Я почти всегда ношу чёрное. Совпадение, но это очень подходит для поминальной службы. Как и чёрная подводка для глаз и помада, которые я всё равно нанесла.
Бабушка, конечно же, одета в «Диор» и дорогие украшения. Она старается поговорить с каждым посетителем.
Отец одет в элегантный чёрный костюм и выглядит бодро. Он немного угрюм, но, возможно, это из-за ломки. Его родители живут всего в четырёх часах езды, но с тех пор, как умерла мама, они живут в нашем доме. Бабушка контролирует слишком раннее употребление папой спиртного. После смерти мамы она с гордостью взяла на себя ведение домашнего хозяйства.
Я? Мне хочется плакать, правда хочется, но реальность ещё не дошла до меня. Грустно, но я всегда чувствовала, что мама никогда достаточно обо мне не заботилась. Это очень ожесточило меня в последние годы, и мы отдалились друг от друга.
Мой лучший друг – ЭйДжей – говорит, что у меня синдром отложенного горя. А может, я просто бессердечная. Я попросила ЭйДжея не приходить, потому что не хотела, чтобы мой лучший друг видел, как испорчена моя жизнь, ну, сколько я себя помню.
Сегодня мы встретимся с ним в доме, где мы устраиваем вечеринку для «узкого круга». Я уверена, что это будет вечеринка, хотя они называют это праздником жизни.
Осматриваю комнату и съёживаюсь, когда вижу, как знакомая фигура подходит к папе и пожимает ему руку. Это декан университета, в котором я учусь. Я отвожу взгляд, закатив глаза. Мама раньше близко общалась с ним.
— Ради твоего будущего, — сказала она однажды.
Однажды она даже читала лекцию в моём университете и пожертвовала деньги. Я не удивлюсь, если в её честь поставят памятник.
Мамин терапевт тоже здесь. Двое её редакторов. Три ассистента. Наш семейный адвокат. Большинство её «друзей» – это просто люди, с которыми она тесно сотрудничала.
Я хочу плакать, правда хочу, но не могу. Всю последнюю неделю, с момента инцидента и пока я находилась в родительском доме, а не в своей городской квартире-студии, я постоянно думала о ней. О том, что у нас было, о нашей маленькой испорченной семье. Мне было грустно, но не слишком, как должно быть, я полагаю.
Папа проверяет свой телефон и поспешно уходит от всех к двери. Там я замечаю ещё одного мужчину в бейсболке, который разворачивается и уходит. Папа следует за ним.
Самое время сказать отцу, что у меня болит голова и вот-вот случится душевный срыв – враньё, конечно, – но мне нужно уйти. Эмоции бурлят во мне, но не могу в них разобраться. Больше всего я хочу оказаться подальше от этих людей.
Выйдя в пустой зал, соединяющийся с другим небольшим коридором, вижу, как папа разговаривает с незнакомцем в самом конце.
Иду к ним и замедляю шаг, когда слышу тихий шёпот:
— Ты подонок.
Какого чёрта?
Отхожу в сторону, за дверной проём, где их не видно, но хорошо слышно.
— Не здесь, — шипит он. — Как ты смеешь?
— Как я смею? У меня есть право быть здесь.
— Убирайся. Сейчас же.
Мужчина тихо смеётся.
— Она что-нибудь подозревает?
— Кто?
— Маккензи.
Моё сердце тревожно бьётся при звуке моего имени.
— Не смей упоминать мою дочь.