Холодок шаловливыми пальцами пробежался по спине Доны. Её немного тряхнуло. Она стала вглядываться усерднее. Раз волна, два волна. Три, четыре. Дальше темнота, которой сторонится даже свет полумесяца. Небо только больно затянуто. В остальном, всё как и прежде.
— Эх, твою мать, верёвка рвётся! Разойдись!
По острову промчался гулкий звон колокола. Думалось Доне, на него что-то свалилось с крана.
— Извини, мужики!
Голоса слышались резко хуже, ведь звон женщину не покидал. Она снова вгляделась в море, и веки её распахнулись: либо облака так спрятали полумесяц, либо застыло на месте само море, что волны было не разглядеть.
Звон утих.
Вода закипела, вспенилась, забурчала, понеслась в разные стороны, бросалась сама на себя, вздымалась, пока не собралась в единую могучую волну с распахнутой пастью. Урчащая пучина Серого Моря изрыгнула на свободу деревянных исполинов, несущих напасть. Давно затопленные галеоны собирались вновь из собственных остатков. Балки, якоря, каркасы, каждый болтик поднимался за исполинами прямиком из бездны. Свистели реи, швартовы и тросы, завязывались морские узлы. Море, что должно было придавить их своей толщей, бежало с них водопадом. Ветер не давал смяться дырявым парусам, неся корабли вперёд. И на тех кораблях враги. Восставшие из мёртвых, нетронутые, будто живые, слепленные из гнилой плоти и спёкшейся крови. Вцепились, кто за что успел, но твёрдо знающие, куда они идут.
Загромыхали первые залпы, испуская искры. В смертельном танце кружились меж собой покорители водной стихии.
— Ты слышишь? Вмиг ударили сотни молний, одна за другой. И так раз за разом, пока они не пошли на приступ. Пока наших бравых защитников не утащило на дно агония битвы. Как трещала и гудела древесина, разламываясь напополам от неумолимой силы ядер, когда уходила глубже земли! И только её мы слышали, ведь пальба замолкла. Замолкла крепость. Мы ждали. Мы не видели.
Полем боя завладел непроглядный дым. В море болтыхались бездыханные тела. Выбитые глаза, размозжённые головы и до неузнаваемости покорёженные конечности. Они плыли вдогонку за сотворёнными дымкой шлюпами, где битком набились оскалившиеся мужи. Те расправили свои крылья из вёсел, а как заверещали рулевые, понеслись к берегу сквозь пылающий дождь.
— Врагов стало намного больше. Ещё раз загромыхали залпы. Ходуном крепость заходила по другой причине. Опалённый порохом металл столкнулся с камнем в неумолимой схватке. И мы проигрывали, пусть пытались стрелять в ответ.
Костры, что сейчас еле освещали замок, заполыхали вихрем. Со стен звездопадом валились горящие воины. С визгами, с мольбами, с надеждами. Падали оземь со стуком. Удар, удар. Стук-стук. Человек за человеком. Ненавидимый Доной молот, с неистовостью вбивающий гвозди. Приближающиеся шлюпы расцветали багровой пеленой, когда по тем удавалось попасть. Развеивающиеся там флаги, гербы, знамёна, хоругви — всё, чтобы тебя заметили в пылу битвы, всё оно не имело значения. Вода принимала ошмётки чего бы то ни было с распростёртыми объятиями.
Лицо Доны окоченело в ужасе, смоченное слезами.
— Мы ведь обе были там. И наши мужья. Неужели ты до сих пор не унюхала удушающий запах пороха, не прочувствовала на себе сдирающее кожу пламя и ненасытный ветер? Не лицезрела, как тогда, бурю, ураган мечей, когда завоеватели всё-таки высадились на берег. Ты до сих пор не слышишь? Как неприятель отдавал команды. Как солдаты отказывались идти в бой на пороге смерти. Не видишь, как к берегу прибивало потроха, коими так славны наши Рябиновые Острова?
Дыхание Доны перехватило. Вылупленные глаза смотрели сквозь рассказчицу и проедали Фазьярн, откуда доносились истошные звуки кровопролития, в бреши которого тучами проникали захватчики.
Женщина видела всё наяву, там, у одной из пробитых стен. Ровно перед ней, к бреши медленно подбирался стальной табун врагов. Табун, к которому по кусочку прибивались из-под земли их почившие сородичи. Всего миг затишья перед рыком горна, трубящим атаку, когда сквозь женщину с воплями и кличами понеслись рьяные мужи, сталкивались разбитыми рядами, грызли друг другу глотки, мечами всковыривали доспехи, в суматохе раскраивали свои же черепа. Толпились и теснились, ступая по дороге из раненых и живых, из соратников и врагов. Человек пошёл на человека.