Когда первая волна оргазма была позади, Киан был уже не так скромен, как несколько минут назад, сделав попытку снять с меня платье. Я остановила его, давая понять, что это он мой приз, а не наоборот. Сегодня моя ночь, и она будет по моим правилам. Киан не сопротивлялся, кажется, ему даже пришлась по душе моя инициатива, а потому, когда я властно поцеловала его бархатные губы, ему оставалось лишь вкусить их сладость сполна.
Настала моя очередь томить его ожиданием. Медленно я расстёгивала пуговицы его рубашки, опускаясь все ниже и ниже. Моя рука скользнула по рельефной груди и крепко обхватила шею, а губы, мои ярко алые губы, все также настойчиво требовали страсти. Я отшвырнула рубашку Киана в неизвестном направлении, интересуясь в этот момент лишь пылающим мужским телом. Он обхватил меня руками и сильнее прижал к себе, отчего я почувствовала, как в меня вновь упирается его могучий фаллос. Платье опустилось на пол, открывая возбужденному взгляду Киана мое великолепное тело. Укрывая от ночных образов и случайных теней своим торсом, Киан увлёк меня в номер и целовал, целовал, целовал...
Мы тонули в белоснежных шелковых простынях, вторя каждому их изгибу. Я доминировала, демонстрируя Киану всю гибкость и соблазнительность женского начала. Он же был жаден до этого, в его глазах я видела благодарность зрителя, попавшего на долгожданную премьеру первым. Похоже, красотка Хелен не балует своего хищника порочной плотью, предпочитая секс под одеялом и исключительно в миссионерской позе. Меня воротит от таких женщин, которые не могут быть своим мужчинам настоящими любовницами, гнушаются воплощения в жрицу любви или грязную шлюху, примерить тот образ, который заставит любимого кончить от одного созерцания ее развратного танца языка по его возбужденному пенису. Я не могу понять высокомерия благородных девиц, которые раздвигают ноги ради получения оргазма, но все ломают голову, почему же он не случается. А то, что они стесняются отринуть всякий стыд и, припав к мужскому телу, позволить инстинкту взять верх, является решающим фактором их пустого беспросветного ожидания наслаждения.
Я занимаюсь сексом до беспамятства, до помутнения рассудка и мышечного изнеможения, а иначе, зачем вообще все эти томные взгляды, кокетливые речи, непрозрачные намеки, неизбежно приводящие мужчину и женщину в постель? Я не просто играю разные роли перед мужчиной, я в них вживаюсь, я ими наслаждаюсь и всегда получаю по заслугам. Моя страсть всегда находила отклик в мужских сердцах, будила в них демонов порока. Если я хотела романтики - они были нежны со мной до самого рассвета, если же мне нужна была кровь – я впивалась зубами в их тела, рассекала кожу острыми ногтями, чувствуя головокружение от запаха мужчины и глубины проникновения его в меня.
Если любовь в народе зовется магией, то секс – колдовство в чистом виде. Если любовь дарована единицам, то секс общедоступен, притом спрос никогда не уступает предложению. Секс – не заменяет любовь, он просто сводит потребность человека в ней к нулю, делает ее неким рудиментом современного социума. Мне не нужна любовь, я не знаю ее и не имею ни малейшей привязанности к ней. Еще в детстве, когда мать с отцом приводили в наш дом своих любовников и, не стесняясь меня, предавались оргиям прямо на кухонном столе, я видела, как горит огонь наслаждения в их глазах, как извиваются их тела под воздействием грязной похоти. Как счастливы они были порознь и как ненавидели жизнь, находясь рядом друг с другом. В конечном счете, они развелись, и каждый из них наконец вздохнул с облегчением, посвятив себя сладострастному пороку. Я даже не знаю, на чьем счету было больше сексуальных побед, но моя мать легко могла дать фору отцу. Иногда мне казалось, что они вступили в соревнование, кто пропустит через себя наибольшее количество любовников, не желая сдаваться, не желая уступать.
Этот бой получился не на жизнь, но насмерть. Папа злоупотреблял выпивкой, часто сочетал ее с наркотиками, в один день его сердце просто не выдержало. Он умер в момент высшей точки оргазма, на своей молодой и очень перспективной секретарше. Все, как и мечтал, с одной только разницей: он рассчитывал умереть в почтенном возрасте, попробовать на вкус еще многих, чтобы слава о его плотских утехах гремела очень долго после его смерти, а во время похорон на его сморщенном старостью лице навсегда запечатлелась самодовольная улыбка неутомимого любовника. Ему было тридцать шесть. Жизнь его получилась короткой, но настолько яркой, что сойдет за две.